tua maxima culpa

      Глеба будит андреев крик. В первое мгновение кажется, что хорошо: проснулся ведь не от того, что кричал сам. Потом доходит, что ситуация, на самом деле, хуже: не хочется даже думать, почему Андрей так голос срывает, находясь в глебовой квартире, буквально через коридор, в которой они, вообще-то, должны быть одни. Глеб садится на кровати, медленно выпрямляется, натянутый, как струна, чувствует, как по спине пробегает холодок, а следом — мурашки, целый табун. Рядом поднимается на лапы андреев кот: Глеб не помнит, как тот к нему в комнату просочился, но это и не важно сейчас. Проходит пару секунд прежде, чем Глеб слышит шум, чужие быстрые шаги по коридору, видит, как дергается ручка быстро-быстро, а затем в дверь начинают натурально ломиться. Глеб не встает. Думает: что будет, если не открыть? Ну, убьют Андрюшку, но ведь, если откроет, могут и его, Глеба, хлопнуть тоже. Не хочется что-то умирать так рано. Затем, правда, думается, что не такие тут и крепкие двери, чтобы сдержать что-то, что смогло завалить далеко не хрупкого Андрея. Все-таки Глеб встает на неверных ногах. Пара шагов, долгих секунд, и он щелкает сначала выключателем, потом замком: еще с детства привычка закрывать двери, еще родительского дома притащенная. Вроде и съехал давно, а все равно таскает за собой и страхи, и загоны, и нервяки.       Включается свет. Андрей вваливается в комнату. Глеб едва успевает посторониться, чтобы с ног не сбили.       Федорович, стоит ему только оказаться внутри, в условной весьма «безопасности», мгновенно захлопывает за собой и закрывается тоже на защелку изнутри. За ним никто не идет, но Андрей все равно держит ручку в дрожащих пальцах еще пару долгих секунд, словно бы кто-то вот-вот дернет за нее с той стороны и откроет, окажется в комнате всё-таки. Глядя на Андрея пугается и Глеб, он парень компанейский, ему многого и не надо как будто, чтобы подхватить чужое настроение. Выглядит Федорович и правда плохо: распахнутые глаза, бледное лицо, сбитое дыхание, всем телом его трясет, будто бы только что встретился Андрюша с собственной смертью. Глеб не хочет спрашивать, что такого увидел в этой квартире Андрейка, просто тянет его за плечо, садит на кровать. Удивляется, каким мягким, податливым и послушным тот оказывается сейчас; не рыпается и делает, как скажут. Приятно, вот бы всегда так.       Глеб мнется с секунду, потом все же садится рядом, неуверенно кладет ладони на колени, не зная, куда деть руки. Он не очень хорош в том, чтобы успокаивать людей, и знает это, конечно же, он знает это, но нужно же что-то сделать? Вспоминает, думает: что сделал бы Серафим на его месте? Вот у него всегда удавалось Глеба успокоить, он вот всегда знал, что сделать, где потрогать и как сказать, чтобы полегчало.       Вспоминается, что Серафим всегда Глеба обнимал. Но Андрея Викторов обнимать все же не спешит: одно дело с Сидориным обжиматься, совсем другое — жаться к Андрею, подпускать того к себе, а ведь тот за вчерашнее еще не извинился, даже в мыслях у него не промелькнуло. Злиться, конечно, на запуганного до полусмерти Федоровича не получается также полноценно, как раньше, хоть Глеб и старается, но все же и раздражение тоже не уходит никуда, не растворяется бесследно. Да и с чего бы?       — Что случилось? — все же интересуется Викторов вкрадчиво, потому что говорить самостоятельно Андрей вот вообще не спешит.       — Я видел… видел Серафима. В той комнате. Сейчас.       Сердце у Глеба замирает под аккомпанемент дрожащего андреевого голоса. Вместе смотрят на дверь прямо напротив двуспальной кровати, на которой сидят, и нехороший холодок сам собой бежит по коже.       Несколько минут требуется Андрею, чтобы путано объяснить, что именно произошло. Глеб изнутри словно делится на две части, где одна половина, словно бы испытывая дежавю, ярко и живо вспоминает, как снился Серафим ему самому, и каким реальным казался тоже еще утром: его вес, ледяная кожа, прикосновение губ и рук. Вторая же часть напоминает Викторову, что Серафим ему именно, что снился, и что, раз уж оба они на нервах, и оба волнуются за Сидорина одинаково почти, не удивительно, что Андрею приснилось что-то похожее.       Но Андрей не выглядит, как человек, которого можно убедить в том, что Серафим ему просто пригрезился: хоть с каждым произнесенным вслух словом его уверенность и тает потихоньку: пересказывает сбивчиво, как Сидорин сидел прямо в комнате, как сжимал руку до боли, как треснулся Андрей носом о ледяную шею, как говорил с ним Серафим. Глеб слушает. Не хочет верить, но глубоко-глубоко внутри уже поверил на слово.       — Тебе просто приснилось, — все равно упрямо стоит на своем Глеб вслух, хоть и чувствует, как изнутри у него самого все тоже нервно натягивается в тугую струну и скручивает неприятно живот. Словно он тоже сомневается, что все это просто дурацкий сон. Но если не сон, то что? Убеждает в галлюцинации больше себя, чем Андрея. — Ты уснул. Такое случается, Андрюш.       Про свой сон ничего не говорит.       — Я не ложился, Глеб. Ты думаешь, что я сон от реальности не отличу, бля? Ты меня за кого принимаешь?!       Вид у Федоровича возмущенный, но сейчас он как никогда похож на человека, которому привидеться может не то что Серафим, а вообще, все, что угодно. Хоть зеленые человечки. Выглядит, как безумный, короче.       — Ну а что это, если не сон? Откуда тут возьмется Серафим? — чем дальше Глеб говорит, тем сильнее закипает, хоть и не хочется конфликтовать лишний раз, но с Андреем сдерживаться ну просто не получается. Сам придумал хуйню и других пугает теперь, уебище, бля. — Как он, блять, попадет в закрытую квартиру? По стенке на двадцать второй заползет, как человек паук, нахуй?!       Андрей тоже злится в ответ, его злость видно невооруженным глазом. Как он вскакивает с кровати, закатывает рукав свитшота и тычет в Глеба запястьем. На бледной коже отчетливо виднеются красные следы, как будто поцарапал кто. Или сильно сжал руку.       — Если в комнате никого не было, то это тогда откуда, а?!       Глеб рассматривает следы. Невольно касается шеи, где все еще багровеет засос. Говорит, не задумываясь:       — Андрюш, у тебя кот, если ты не забыл. Вопросы?       Но самому Викторову разом плохеет, ведь он лучше Андрея знает, что Ра был заперт в глебовой спальне все это время. Не может толстый британец просочиться сквозь стены; также и не может, конечно, Серафим заползти внутрь через балкон на такой высоте. Больная голова Глеба не может сходу придумать внятное объяснение произошедшему, зато подкидывает предположение о том, что, возможно, то, что оцарапало сейчас Андрея, утром оставило засос и Глебу.       Вслух об этом он не рассуждает. Себе дороже.       Андрей смотрит возмущенно, но разговор не идет дальше. Федорович говорит, что это не кот, Глеб это тоже знает, видит, что следы как будто от человеческих пальцев, но все равно доказывает обратное: все свое врожденное упрямство задействует, чтобы казаться убедительным, но убедить ни себя, ни Андрея не получается, конечно.       Федорович складывает руки на груди, дышит тяжело, его испуганное волнение очень легко перетекает в молчаливую ярость. Он цедит сквозь зубы, сдаваясь, но не потому, что согласился, а потому, что и бетонной коробке вокруг становится ясно, что с Глебом бесполезно вести дела.       — Ок, ладно.       Он щелкает замком, хмуро глядя на Викторова с возмущенным еблом. Тот тоже встает, напрягаясь, хочется оттащить Андрея подальше, не дать тому открыть дверь, не позволить впустить сюда что-то ещё, но Глеб сдерживает себя.       Не двигается. Если дернется сейчас, сам сдастся Андрею, тогда точно придется принять не поражение даже, а тот факт, что сам Глеб верит, если не в Серафима за соседней стеной, то в какую-то неведомую доселе чупакабру, которой быть здесь не должно.       Одно другого лучше, бля.       Андрей же тоже открывать дверь не торопится — он-то себе не враг. В свете люстры отлично видно, как подрагивают нервно его пальцы у дверного замка. Но если никто [Глеб] не сдастся сейчас, рано или поздно дверь Федорович все-таки откроет, и, только подумав об этом, Викторов видит, как медленно, показательно почти, поворачивается вниз ручка.       Глеб к Андрею почти со скоростью звука подскакивает, бьёт по пальцам и закрывает плотнее так и не открывшуюся дверь. Щелкает замком. Получается как-то само собой: понимает, что сделал Викторов только после того, как встречается взглядом с ошалевшим Андреем.       Тот высоко поднимает брови, смотрит удивлённо, почти насмешливо, спасибо, что не говорит ничего, но им обоим теперь понятно, что Глеб сдался: страху, тревоге, Андрею — не столь важно, суть не меняется.       Он зло цедит сквозь зубы:       — Завтра разберемся с этим дерьмом. Сейчас ложись спать.       Андрей примирительно улыбается:       — Что, на коврик?       Глебу хочется сказать: «Да, блять, туда», — но он не говорит. Ладонью указывает на кровать, потом с кислым таблом наблюдает, как занимает Андрей половину Серафима. Кот тоже вылезает из-под дивана, куда юркнул, когда влетел в комнату его горе-хозяин, и Федорович смотрит на него молча несколько бесконечно-долгих секунд. Он ничего не говорит: чешет за ухом Ра, но Глеб понимает, что в этот момент все попытки Викторова убедить Андрея в том, что за соседней дверью его поцарапал именно кот, а не псевдо-Серафим, падают глубоко-глубоко в адову пропасть.       Больше на этот треп Андрюша точно не поведется, ведь тоже не дурак и понимает: сквозь стены коты не ходят.       Глеб равнодушно падает рядом, морщась. Сворачивается в позу эмбриона, отворачиваясь от Федоровича, пытается оттянуть на себя часть одеяла; но засыпает в этот раз без кошмаров, несмотря на ебнутый вечер. Наверное, вообще впервые за эти долгие дни после исчезновения Сима. Не хочется думать, что из-за Андрея под боком.       Глеб входит в квартиру, роняет сумку с вещами на пол, пялясь по сторонам, словно впервые в жизни приличное жилье увидел: так долго жил в холупе-комуналке с тараканами и довоенным ремонтом, что забыл, как это вообще — жить по-людски. Евроремонт выглядит нихуево; прихожая светлая и просторная, на одном из шкафов-купе на все створки зеркала в полный рост; там, в отражении, они с Серафимом. Глеб в своем унылом строгом черном пальто и Сидорин в цветастой ветровке; он тоже видит отражение, усмехается, пряча руки в карманы. Красуется то ли перед Глебом, то ли перед зеркальным собой, непонятно.       Скидывает кроссовки, Викторов разувается тоже. Проходят глубже, Серафим хвастается новым съемом: сам Викторов видел эту хату только на картинках, потому что ему все равно было, куда въезжать, лишь бы с Серафимом, лишь бы съехать уже от двух таких же, как он, долбаебов, один из которых по пьяне все чаще грозился Глеба то выебать, то ему же въебать — зависело от настроения.       А вообще в их паре дуэте именно Серафим взрослый и ответственный, а Глеб просто красивый.       В новой квартире приятный ремонт, два санузла, в одном — душ, в другом — ванна, окна в пол на балконе в столовой, которая одновременно и кухня и, видимо, зал; и какая-то непонятная каморка, которую Глеб обозвал гардеробной. Серафим заводит Викторова в спальню: она светлая, широкая, и Глеб невольно пялит на кровать кинг-сайз, мысленно продумывая, как поставить Серафима перед фактом, что спать на ней они будут теперь вместе.       Вообще здесь, вроде как, еще комната должна быть, а до этого Глеб на одной кровати с Серафимом спал только на вписках, где выбора не было. Если Викторов оставался у Сидорина дома, Серафим всегда блудному гостю стелил на диване отдельно, Глеб не возмущался: в конце концов, они даже не целовались ни разу, странно было бы, закатывай Викторов по таким пустякам истерики. Глеб Серафима слишком боялся потерять, а потому старался лишний раз своему передругу нервы не трепать.       Но теперь-то все по-другому, и у Глеба будет все время мира, чтобы Серафиму наглядно показать, как здорово с Викторовым делить и быт, и постель, и не только, чтобы просто отсыпаться. Вот жизнь начнется! Наверное.       Идут обратно в коридор смотреть оставшуюся спальню: Глеб замирает перед закрытой дверью, прямо перед щеколдой, прибитой снаружи, а не изнутри. Тут же спрашивает, растерянно глядя на Серафима:       — Это еще что?       Серафим растерянно жмет плечами:       — Да не знаю, может, кто по пьяне не стой стороны прибил, мало ли, что бывает?       Действительно, мало ли. Вот только Глеб так никогда не напивался, чтобы стороны двери перепутать. Максимум — этажи. Собственник этой хаты ещё больший долбаёб, чем он, получается?       Викторов не снимал пальто, но внезапно становится как-то неприятно и зябко в квартире даже в верхней одежде. Во всяком случае, так в моменте кажется Глебу: Серафим же вообще в лице не меняется, когда отодвигает щеколду и входит.       По второй спальне сразу понятно, что в ней давно никто не жил: комната напоминает склад. Невпопад стоит неподходящая мебель, у стены — разобранный шкаф, части которого стоят возле кровати. Не круто. Рядом с Глебом тумбочка, и он проводит по ней пальцем, стирая толстый слой пыли. Мда-а…       Но Серафим заходит дальше: он двигает лист фанеры в бок, и Глеб видит аккуратный вырезанный в обоях прямоугольник с торчащей из него ручкой. Только вот эта ручка никак не подходит под окружающий стиль дорогого ремонта. Она старая, советская. Странная.       И что в стене у них вообще забыла чертова дверь?!       Глеб сам не замечает, как спрашивает вслух. У него от этой комнаты по коже мурашки: хочется как можно скорее уйти отсюда и желательно никогда больше не возвращаться. Не то, что в конкретную комнату, а вообще — в квартиру.       Серафим же не теряется, он словно бы не чувствует повисшего в воздухе напряжения: в его руках появляются сами собой ключи, и он вставляет их в замочную скважину. Четыре коротких щелчка, и дверь в стене открыта, а Сидорин хвастается на ходу:       — У хозяев в собственности вот эта квартира и вон та, за стеной. Они ее объединили, пробили дырку, поставили дверь. Так что та квартира тож наша: за тридцатку снимаем четыре комнаты, получается. Круто, а?       Глеб не думает, что круто: в открытой двери видны пожелтевшие старушкины обои, пахнет сыростью и затхлостью, будто в этих комнатах десятилетиями никто не появлялся, хотя сам дом сдали всего в том году. Кто бы делал в новостройке совковый ремонт? Те же собственники, что поклеили здесь белые стены и поставили черную сантехнику?       Бред.       Глеб хочет, чтобы Серафим закрыл дверь сейчас же. Но он не может и рта открыть, да и не успевает: Сидорин уже проходит внутрь, пересекает порог и вдруг застывает, вопросительно глядя Глебу в глаза.       — Идешь смотреть?       Глеб мотает головой. Хочется попросить вернуться, но язык все еще как будто присохший к небу, ничего сказать не получается. Викторов лишь подходит ближе, держит дверь спиной, чтоб не закрылась: в моменте кажется, что только-только случилось что-то необратимое, страшное. Что Серафим пропадет, что эта стремная сырая комната съест его живьем, не отпустит, поглотит, проглотит и переварит. Но не проходит и двух минут, как Серафим возвращается. Выходит, закрывает дверь, и тормозит с ключами в руках, встревоженно глядя на Глеба.       — Все нормально?       Глеб ловит свое отражение в зеркале напротив. Он бледный, перепуганный и с пустыми глазами, будто только что увидел чудовище, не иначе. Мысленно он считает: тридцать тысяч за первый месяц, тридцать за последний, пятнадцать залог, и только десять из всей суммы — из кармана Глеба. Серафим, выложив разом такие деньги никогда не согласиться съехать, Глеб понимает. Но в моменте хочется на коленях умолять все же сделать это: но Викторов не умоляет, не падает на колени. Глубоко вдыхает, выдыхает и дрожащим голосом просит Серафима закрыть дверь на замок, комнату — на щеколду, и никогда-никогда-слышишь-блядь-никогда не ходить во вторую квартиру.       Берет обещание. Серафим обещает, конечно же, он обещает.       Теперь смотрит только на Глебобу, как на придурка, но и правда закрывает и квартиру, и щеколду, как просят. Из плюсов: не приходится теперь ломать голову, придумывать что-то, чтобы гордо сообщить Серафиму, что теперь и далее они спят в одной постели. Тот сам понимает, что теперь спальня у них, по факту, только одна.