tua maxima culpa

      Серафим зажимает Андрея в коридоре, остановив на скорости и поймав в ловушку так, что Федорович невольно бьется головой о бетон коммуналки старого фонда Петербурга, куда их всех позвал Влад: Сидорин упирает руку в стену чуть левее Андрея, и это выглядит смешно, потому что разница в росте у них далеко не в пользу Серафима. Они, наверное, сейчас как в том меме, где челу приходится сидеть на плечах у кента, чтобы зажать в углу высокую девчонку. Андрей думает об этом и улыбка сама собой ползет по губам: Серафим морщится, говорит серьезно, предупреждает: — Сука, только попробуй засмеяться... Это добивает. Сидорин пьян, когда он открывает рот, от него только сильнее несет алкоголем, но Андрею все равно, он выпил немногим меньше, вообще-то. Поэтому, наверное, и не получается сдержаться: смех рвется, хоть Федорович и пытается его изо всех сил подавить. Серафиму неловко, он краснеет, а потом — оп, руки Андрюше на талию, только пальцы ведут вовсе не нежно, а, напротив, с силой сжимают ребра так, что беднягу сгибает почти пополам от боли. Вот ублюдок, Серафим, думается Андрею. Возятся несколько секунд, в итоге Федорович оказывается на полу, бетон под советским линолеумом неприятно холодит задницу, зато между раздвинутых ног теперь Серафим, и ради этого можно любое неудобство перетерпеть, кажется. Больше не заметно разницы в росте и как-то перестает быть забавно и смешно: лицо Сидорина так близко, что Андрею чудится его дыхание на щеках. Он смотрит прямо ему в глаза и сам же тонет в них, такие они пронзительные и глубокие, светлые, как кусочки льда в бокале выпитого на баре виски, даже страшно становится на мгновение. А потом Серафим целует: неловко клюет сначала в висок, потом мажет в уголок губ, ведет по шершавому подбородку губами, спускается на шею, и Андрей чувствует на коже влажный след от языка. Даже дышать перестает: не знает, правильно это или нет, они ничего такого не обсуждали, да и важно ли? Сейчас не хочется об этом думать, хочется подаваться в ответ на прикосновения и кусать губы от того, как Серафим оттянул ворот футболки и целует в основание шеи. Андрей выдыхает судорожно. Может, даже слишком громко, потому что Серафим останавливается. Отстраняется. Смотрит снова Андрею в глаза, долго-долго, бесконечно просто. Переводит взгляд на губы. Приближается медленно. Андрей не шевелится, только просит внутри, почти молится, чтобы Серафим его поцеловал: в губы, глубоко, по-настоящему. Хорошо бы с языком. Потом подумают, что делать с этим, сейчас за этот поцелуй Андрей умереть готов: но ничего не происходит. Влад толкает кухонную дверь и громко спрашивает: — Бля, так вы будете выбирать пиццу или… Замолкает. Смотрит на них, за спиной его шумит остальная компания одногруппников; а Серафим по инерции отлетает чуть ли не к противоположной стене, хоть и не сказать, что та сильно далеко в узком-то коридоре. — Вы… Э… — Там где мяса побольше, окей? Пиццу. И Андрею так же, — зло тараторит Сидорин, поднимаясь на ноги. В моменте он выглядит так, будто прямо сейчас готов Владу бить лицо, за то, что тот смотрит, на что не просят. Влад же послушно кивает, ретируется за дверь обратно, испугавшись очевидно, зато не говорит ничего лишнего. Андрей смотрит на Серафима, но момент потерян, оба это понимают. Так и не поцеловались, разочарованно думает Федорович. Может, потом как-нибудь?.. Жизнь длинная, кажется в моменте Андрею.       Жизнь короткая, понимает Андрюша позже. Просыпается рано, еще до будильника, на улице темнота, словно все еще ночь. Смотрит на часы: пять утра, но давно уже осень переходящая в зиму и светлеть за окнами даже не думает, а блэкаут шторы освещения в комнату не добавляют тем более. Поворачивает голову, чтобы взглянуть на спящего рядом Глеба, но вместо кудрявой макушки видит жирную рыжую задницу Ра, который вытеснил Викторова с его подушки почти полностью и разлегся теперь на белой наволочке, не испытывая, очевидно, никакого стыда. Вся постель теперь в шерсти; даже волосы Викторова, кстати. Андрей поднимается уже полностью, прикидывает, насколько сильно это все разозлит Глеба, когда тот проснется. Подумав еще пару секунд, все же берет Ра, перекладывает себе на колени, и тихо стряхивает шерсть хотя бы с глебовой наволочки, типо уничтожил следы преступления, ага. Ра ластится, подставляется под хозяйскую руку, довольно, тихо и утробно мурча, а Андрей расплывается в улыбке, просто наблюдая за этим. Как-то отходит на второй план вчерашняя тревога, страх. Волнение. Пока Андрей вот так гладит кота, ему кажется, что не существует в мире вокруг никакой опасности и никакого ужаса тоже. Но нельзя гладить Ра все утро, и Андрей с тоской укладывает британца на свою половину кровати, подальше от Глеба, ждет, пока тот уместиться комфортнее и встает наконец. Подходит к двери, но тормозит прежде, чем открыть, разглядывая собственную кисть: рукав свитшота слегка спустился, обнажив кожу. Уже сошли вчерашние красные полосы, зато на самых костяшках, где сильнее всего сжал его запястье Серафим, виднелись синяки. Вчера страх казался таким реальным, сегодня же Андрей не готов так просто принять факт, что в комнате его касался реальный пропавший Сидорин. Вчера доводы Глеба казались глупыми: сегодня же Федорович сам не может понять, как мог в закрытую квартиру, в которой они с Глебом оставались одни, попасть третий человек. Серафим же и правда не человек-паук, он не мог угнать пожарную вышку или что-нибудь подобное, чтобы забраться на двадцать, мать его, второй этаж! Дверь в квартиру тоже закрыта изнутри, и даже с ключами, не постучав, проникнуть внутрь не представляется возможным. Но синяки на запястье Андрея вполне реальные, он не придумал их, Ра не мог оставить их тоже. Это человеческие пальцы вчера сжали его руку; это человек, или кто-то крайне человекоподобный вчера касался Андрея. Он снова вспоминает вчерашнее, хоть события и всплывают в памяти урывками: чужой голос, касания, момент, когда Серафим опрокинул его на спину, прижав к кровати. Вспоминается взгляд, но ничего кроме взгляда: ледяного, пробирающего душу до гадливых мурашек по всему телу, совершенно мерзкого ужаса и липкого пота. Не мог его Серафим так смотреть. Но если это был не Сидорин, то кто тогда? И кому же он дал обещание Серафима найти? Федорович поднимает взгляд на дверь, молчит, глядя на нее в упор, как на злейшего врага: выходить страшно, ведь если вчера его зашугало нечто из плоти и крови, вряд ли оно могло покинуть квартиру, просочившись сквозь стену. Или могло? Пришло же оно как-то, минуя двери, замок и высоту. Но невозможно просидеть в комнате всю жизнь, поэтому Андрей выходит, зажмурив глаза, словно делает шаг в пропасть, не зная, исправлен ли парашют за спиной. В коридоре никого нет. Идет на кухню, бочком минуя дверь спальни напротив: та все еще закрыта на задвижку с коридорной стороны, какой оставил ее вчера Андрей. Если монстр за дверью реален, там он и остался. Поэтому на кухне Андрюша берет тесак побольше в руку и нож-бабочку в карман до кучи, теперь, вроде как, не так страшно. Подходит к спальне, дергает задвижку, толкает дверь. В комнате пусто. Андрей сквозь страх проверяет шкафы, тумбочки, отодвигает полностью шторы, заглядывает под кровать. Пусто. Не понимает, что чувствует: облегчение? Раздражение? Глупая улыбка сама собой ползет на лицо, и Андрей тихо смеется: старается не сильно шуметь, чтобы Глеба не будить так рано. Садится на кровать, обхватив голову руками, сам не замечая, как смех переходит в сдавленные рыдания. Он сошел с ума на фоне тревоги и стресса? Мир сошел с ума? А может, Андрей все еще спит? Или же это он вчера перепутал реальность и сон, как и сказал Глеб? Раздраженный, Андрей осматривает комнату еще раз: резко дергает створки шкафа, вытаскивает ящики из тумбочки почти полностью, поднимает все края покрывала на кровать и распластывется на полу, заглядывая под нее. Не видит ничего, кроме лоскутов пыли. От злой безысходности, чувствуя себя совсем дураком, вскакивает и зло пинает листы фанеры, прислоненные к стене у кровати, просто, чтобы выместить куда-то неуместное раздражение. Чувствует себя долбаебом. Листы шумно падают, Андрей косится в сторону дверного проема, где дверь открыта настежь, гадая, проснулся ли от этой хуйни Глеб? А потом опускается поднять, что уронил; разом становится стыдно за такое поведение, мигом ощущает, как теплеют щеки. Но когда Андрей поднимает голову, то видит перед собой четко вырезанный в обоях прямоугольник: стандартная разметка под межкомнатную дверь. Все заклеено обоями, но обрезано по контуру прямоугольником, и там, где вставлена в дверь ручка, вырезан кусок под нее. Андрею становится не по себе. Это что еще за приколы? Трет глаза в надежде, что наваждение исчезнет, щипает тонкую кожу на запястье, думая, что проснется. Но он не посыпается, конечно же, а дверь не исчезает. Андрей смотрит на нее еще минуту или две, прежде, чем покрепче сжать в ладони тесак и дернуть за ручку. Закрыто. Ха. Ха-ха. Ха. Внезапно в кармане звенит телефон: Андрей едва ли не подпрыгивает, быстро глушит звук будильника, испугавшись. Оглядывает по сторонам, словно на этот звук может прийти кто-то. Шесть утра, понедельник, сегодня к первой паре, а это значит, что пора собираться. Андрей поджимает губы, присматриваясь к замку: у него нет еще ключей от квартиры, но на связке Глеба он видел, что там их заметно больше, чем требуется, чтобы просто открыть входную дверь. Одни от входной в этой квартире, ладно. Другие два может от родного дома, не родился же Викторов на улице, а четвертый, старый и ржавый ключ тогда откуда? Открывает ли он эту дверь? Знает ли о ней Глеб вообще?       Сердце стучит почти в висках. Знал ли об этой двери Серафим? Почему она закрыта, куда ведет? Андрею неспокойно, но он обещает себе вернуться вечером к этому вопросу, уже с Глебом под ручку. Сейчас же просто ставит фанеру, как было, закрывает дверь на щеколду снаружи и идет в дальнюю ванну, словно так будет безопаснее. Пока моется, снова вдруг вспоминает вчерашние рассуждения о том, могла ли соседская девочка потеряться в квартире, мог ли потеряться в ней Серафим? А может ли Серафим на самом деле потеряться за этой ебучей дверью? Одевшись, Андрей выходит из в парадную. Херово, конечно, оставлять открытой дверь в квартиру спящего Глеба, когда по всему району пропадают люди, но забрать ключи и закрыть Викторова с пустым холодосом до вечера кажется еще более хуевой идеей. Там же у него только банка пива; да и того осталось на глоток.       Будить, чтобы выслушать поток мата уже с утра тоже не хочется, как будто бы. Пока ждет лифт, Андрей заходит в чат с Серафимом: когда выбирал квартиру, Сидорин кидал другу планировки. И правда: Федорович открывает нужную картинку, смотрит несколько долгих секунд, чувствуя, как громче грохочет многострадальное сердце в груди, в висках. На плане у несущей стены сверху кухня, ниже два санузла, еще ниже — та самая нежилая спальня. Никаких других комнат, в которые могли бы вести двери, выдолбленные в этой стене, нет. Андрей пишет Глебу пару строк, кидает в отложенные на время последней пары, и убирает телефон в пальто. В лифте с трудом попадает на мелкие кнопки, потому что руки трясутся, как у старика.