tua maxima culpa

      Андрей закрывает балконную дверь, показательно-равнодушно минуя Глеба, развалившегося на диване. Тот в ответ даже не смотрит, плавясь от своей охуевшести и непонятных совершенно Андрею претензий: он-то за себя точно знает, что к Глебу не полез даже если бы накачали чем-нибудь и заперли в одной с ним комнате. Слишком велико отвращение: уж если Глеб своих ебырей в глаза не помнит, то страшно представить, какой там у него может собраться венерический букет. Не хочется в свои чуть больше двадцати сдохнуть от СПИДа.       Так какие к нему, Андрею, вопросы? Вот и сам не знает, разве что Глеб действительно просто охуел. От нечего делать, Федорович обходит еще раз квартиру кругом: светлая, просторная, с двумя спальнями и двумя санузлами, балконом и дизайнерским ремонтом. Живи не хочу, только у Андрея желудок скручивает от того, как здесь… странно. Неспокойно, тревожно, будто вот-вот должно произойти что-то страшное. На Андрея похожее чувство накатывает, когда он ходит по улицам района, хотя, казалось бы, «в домике» должно быть синонимом «в безопасности».       Но тут не работают всем известные правила мироздания от чего-то. Толкает дверь второй спальни. Жилой она не выглядит, как и десять минут назад, при первом осмотре, впрочем. Тошно от осознания, почему вторая спальня в квартире на двух человек пустует; Андрей старается не зацикливаться на мыслях о том, что кровать делить Серафим с Глебом мог не только формально. Старается задушить в себе зависть и ревность, напоминает, что все это было раньше, сейчас — не так. Уже нет Серафима, не с кем его делить, а потому и ревновать не зачем. Тут же замирает на мгновение, поправляя себя: пока нет. Но скоро Сидорин найдется, обязательно найдется, и вот тогда уже можно будет задавать вопросы и ему, и Глебу, но сейчас пока нет смысла это ворошить.       Не время. От этой спальни по коже натурально мурашки бегут, но Андрей все равно выбирает ее своей: любая, даже самая тухлая, стремная, но отдельная, комната лучше совместной ночевки с Глебом. Да даже если бы Андрею пришлось выбирать между Викторовым и подкроватным монстром, монстра Федорович бы выбрал не задумываясь. На том и решает. Идет в коридор за вещами, под ногами путается привычно Ра: по нему тоже видно сразу, что квартира ему не нравится вот совершенно. Ну, ничего не поделаешь, Сородич, думается Андрею, нужно потерпеть. Только вот щека после удара все еще горит, и не совсем уже Федорович понимает, нахуя и ради кого надо терпеть издевательство над собой и несчастным Ра. Он уже склоняется над сумкой, когда в дверь звонят. Застывает в аккурат перед закрытой входной дверью. Глеб поднимается, высовывается из кухни, и когда Андрей на него смотрит, то уже не злится даже: Викторов выглядит отвратительно. Нервно вытягивает шею, не подходя к двери близко, словно действительно боится, хмурится напряженно, пока пальцы сжимают телефон так, что белеют. Глеб ебанутый в своих постоянных тревоге и нервозе, а мама Андрея всегда учила не злиться на больных на голову аутсайдеров — их и так жизнь обидела здорово. — Ты на внутренний замок закрыл? — спрашивает Глеб секунды три спустя, когда птичья трель звонка Андрею начинает напоминать изощренную психологическую пытку. Андрей переводит взгляд на дверь и кивает. Сам он открывать не спешит: квартира-то не его, пришли скорее всего к Глебу, вот пусть сам проблемы свои решает. Желания с его соседями или кентами пиздеть у Андрея нет. — А что? — Ну, просто, если на внутренний, то снаружи с ключа открыть нельзя… — объясняет путанно Глеб. — А у кого, кроме тебя, ключи-то? Глеб не отвечает, но неозвученное «у Серафима» повисает в воздухе. На дверь поворачиваются уже синхронно, звонок звенит, бьет по ушам, и Андрей торопит Глеба открыть. Под давлением тот все же сдается, на неверных ногах подходит, дрожащей рукой щелкает замком и приоткрывает дверь на пару сантиметров. Щель настолько мала, что Андрей не видит, кто пришел, на мгновение сжимается все, вдруг правда Серафим? Но по голосу понимает, что нет, просто пенсионерка какая-то. Может, сахар-соль попросить пришла?.. Не ясно. Федорович пристраивается у Глеба за спиной, чтобы получше слышать-видеть, впитывает информацию. Викторов даже любезничает и идет навстречу, открывая пошире дверь: теперь Андрей видит измученное лицо старушки, она низенькая, сгорбленная, с глубокими морщинами и заплаканными красными глазами. Бабушка говорит торопливо Глебу, который в ответ только хмурится настороженно: — Сынок, я соседка ваша, снизу. У меня внученька пропала вчера, — тыкает в лицо фотографией девочки лет шести. Настоящей напечатанной фотографией из альбома. — Может, видели ее? Анечку мою. Голос у женщины дрожит, она хлюпает носом и трет глаза платком. Глеб стоит афк: ничего не говорит, даром дверью перед носом до сих пор не хлопнул. В Андрее находится куда больше сострадания к этой старой потерянной женщине: он смещает Глеба, расспрашивает, как и когда пропала девочка, в чем была одета, рассказывает, куда ее бабушке стоит обратиться и кому позвонить. Пересказывает ровно то, что только пару дней назад узнал от случайной прохожей с остановки: тогда Серафим только-только пропал, и никто, ни Андрей, ни Глеб, не знали, что делать и кому писать. Говорит еще немного с этой пенсионеркой, затем она благодарит и уходит, Андрей, перед тем, как закрыть дверь, вслух желает ей найти внучку, хоть внутри точно знает: не найдется она. Никто ведь не находится.       Что они будут делать, если не вернётся и Серафим? После того, как соседка уходит, в квартире повисает тишина. Андрей все пытается уложить в голове, что узнал: по словам бабки получается, что внучка ее пропала из квартиры прямо. Никто не заметил, как она выходила, последний раз бабушка видела ее тоже дома, когда сама спускалась за хлебом на пару минут. Могла ли малолетняя девочка пропасть в квартире?       Но ведь это двушка обычная, а не лабиринт, в котором легко потерять человека. А мог бы в квартире пропасть Серафим? Интересно же получается, что сначала он, потом соседская девочка этажом ниже: Андрей снова вспоминает невзначай то чувство, убеждение, что если бы он отпустил вчера Глеба домой, тот бы тоже исчез. А вернулся бы Глеб перед исчезновением именно в эту квартиру. И никто из них до сих пор не знает, где пропал Серафим, потому что видел его последний Глеб, и тоже перед тем, как выйти из дома. В моменте хочется поделиться мыслями с Викторовым, но, когда Андрей смотрит на него вживую, любое желание говорить пропадает. Впрочем, Глеб тоже идти на контакт не особо стремится: разворачивается на пятках с кислым ебалом молча, потом запирается в спальне. На том их общение и заканчивается.       Андрей слоняется по дому бездумно до самого вечера: подключается к вайфаю, разбирает вещи, раскидывая по шкафам в пустующей спальне, кормит Ра, ставит ему лоток и падает на диван в кухне, застывая перед телевизором. Включить не удосуживается. Глеб только к девяти выползает попить воды, лениво интересуясь, где Андрей собирается ложится. Когда получает ответ, корчит такое лицо, что Федорович невольно глаза закатывает, глядя на чужую недовольную рожу. — Ты серьезно собрался жить в той комнате? — на всякий случай повторно уточняет Глеб. — А что с ней не так? Глеб долго и молча смотрит в упор. Затем пожимает плечами с видом «делай, что хочешь, живи, как знаешь» и показывает, где взять постельное. Снова исчезает в своей спальне: в доме тихо и Андрей отчётливо слышит, как щелкает замок в чужой комнате.       Глаза сами собой закатываются от этого детского поведения. От кого он запирается? Андрей к нему и даром в комнату не полезет, с неадекватными связываться себе дороже, а адекватностью от Глеба даже не пахнет.       Уже поздно, но не настолько, чтобы ложится. Андрей с начальной школы в десять спать не шел; для разнообразия решает просто постель расстелить, лезет в шкаф в прихожей, берет, что нужно, в спальне кидает это все на кровать и падает рядом спиной на заправленное покрывало. Нет сил расстилаться, одеяло засовывать в пододеяльник, и прочее, поэтому просто лежит, прикрыв глаза. Потом.       Минут пять проходит прежде, чем скрипит тихо дверь. Андрей не открывает глаз, полагая, что это Ра пришел укладываться к хозяину; но кровать рядом проминается вовсе не под кошачьим весом. Даже британец не может весить также, как взрослый парень.       Андрей недовольно размыкает веки. Он не включал свет и не открывал шторы: в комнате темно, только по потолку едва заметно свет от фонаря с улицы бликует. Видит знакомую толстовку, кудри, темный силуэт; вначале даже неприятно становится от того, как легко Глеб носит серафимову одежду, словно она, блять, отдана ему в безвременное пользование.       Андрей злится, приподнимается на локте, продумывая, как бы помягче высказать Глебу все, что думает, да так, чтобы задело каждое грубое слово; присматривается к силуэту. Хмурится. Ни слова не выходит изо рта: потому что Глеб не похож на Глеба совсем.       Уебанские кудри не уложены и топорщатся во все стороны, они короче, чем помнит Андрей; разлет плеч как будто бы шире, человек на кровати словно выше и уж точно не такой тощий, как вечно худеющий Викторов. Силуэт выглядит так, будто это…       — Так и будешь смотреть? Даже не обнимешь? — спрашивает с усмешкой голос. Знакомый тембр переебывает так, что у Андрея на секунду мозг отключается. Он садится уже полностью, оказавшись в десятке сантиметров от чужого бедра, задержав дыхание.       — Сим?       Голос дрожит, когда Андрей открывает рот. Все здравые вопросы вроде «откуда ему тут взяться?» вылетают из головы, остается только одна мысль, которая бьется-бьется-бьется в виске бешено: «Серафим здесь. Серафим здесь!».       — А кто еще? — все также привычно-тепло усмехается. Серафим сидит к Андрею спиной, но Федорович все равно чувствует, как растягиваются в полуубке чужие губы: столько лет его знает, столько раз уже видел, что не нужно многого, чтобы представить чужое лицо и эмоции на нем.       Сердце замирает и внутри все цветет-цветет-цветет, критическое мышление мигает и отключается, как лампочка в парадной.       Садится ближе. Тянется к Сидорину, неуверенно касается на ощупь ткани: толстовка под руками влажная, будто Серафим попал под дождь, хотя какой сейчас дождь? За окном холодно, но сухо пока, и по подоконнику вода не стучит. Увереннее кладет ладонь, сжимая серафимово плечо: из-за влажной ткани оно непривычно холодное. Непроизвольно возникает желание Серафима согреть.       — Сим, где ты был? Мы с ног сбились, пока искали тебя. Чуть с ума, блять, не сошли...       Сидорин не отвечает. Поднимает руку, холодными пальцами касается горячей кожи Андрея: неприятно. Но руку Федорович не убирает все равно: завороженно смотрит, как медленно Серафим касается, ползет пальцами к его запястью по тыльной стороне ладони, как обхватывает его неудобно, сжимает. У Сидорина обкусанные короткие ногти и грязь под ними, ладони тоже в чем-то темном, словно Серафим копался в грязи, но Андрей не успевает об этом толком подумать: мгновение, и Серафим тянет его на себя за руку, грубо и больно прижимает к себе.       Андрей с силой бьется переносицей о чужое тело, носом утыкаясь в стык шеи, вдыхает запах: пахнет сыростью и подвалом, брошенной опустошенностью, как на старой даче, в которой никто давно не жил. Знакомым одекалоном Серафима не тянет, запахом живого человека как будто бы тоже, и Андрей натурально замирает от страха.       Больше не кажется, что перед ним Серафим. Наваждение словно рассеялось.       Но если не Сидорин, то кто?       Страшно.       Холодные пальцы скользят по запястью выше: тоже ледяные и тоже мокрые, Андрей вжат лицом в чужой капюшон и не видит ничего кроме темноты, и ощущуения от этого обострены до предела.       — Андрей.       Голос, какой же знакомый голос, как же хорошо это что-то пародирует Серафима: ведь не отличишь, очень легко обмануться, совсем не смешно. Андрей молчит, даже дышит реже, судорожно соображая, что делать, но не получается шевельнуться, будто что-то держит, но не просто за руку, а все тело сжимает невидимыми тисками.       Страшно.       Существо ждет ответа. Дрожащим голосом Андрей выдавливает из себя:       — Что?       Надо быть вежливым, наверное. Федорович ни в чем не уверен сейчас. Паника стучит в висках.       — Пообещай, что найдешь меня, Андрей.       Сильнее сжимает запястье, Андрей чувствует, как впиваются в кожу острые ногти.       — Пообещай.       И Андрей обещает, лишь бы это закончилось. Когда Серафим разворачивается к нему лицом, Федорович кричит, кажется, на весь дом.