tua maxima culpa

      Сквозь сон Глеб чувствует на себе чужой вес, ладони, бесстыдно лезущие под футболку, кончики пальцев, бегущие по коже едва-едва; как тычутся носом в основание шеи, а после — мажут губами: холодно, аж до мурашек. Глеб ерзает, недовольно мычит; сверху не унимаются — чувствует чужую улыбку, неожиданно ледяные губы и такой же прохладный язык, оставляющий мокрый след; ладони поднимаются выше, с торса переходят на грудь, Глеб млеет… А потом начинает просыпаться. Из сна выкидывает резко в реальность, но чужое тело сверху не исчезает после пробуждения, как положено влажной фантазии; судорожно Глеб пытается вспомнить, где и с кем засыпал, кто мог бы позволить себе берега попутать настолько, чтобы лапать его, пока спит. Не помнит, чтоб ночевал дома; но случайных вписок тоже не вспоминает. Вроде как ехали вчера к Андрею. А Андрей, часом, не охуел? Глеб пытается высвободится, но его сильнее придавливают к кровати, лишая возможности дергаться, грубее хватают тело, облапывают уже по-хозяйски. Паника подкатывает к горлу, когда доходит, что с Федоровичем соперничать не выйдет: он, сука, сильнее, причем гораздо, хотя, казалось бы, на вид просто торчок с недовесом, как и сам Викторов, вот же внешность обманчива бывает, ничего не скажешь... — Андрей? — зовет по имени, не зная, что еще делать. Может, удастся уболтать или время потянуть; хуй знает, что он там с Глебом делать собрался вообще. — А это уже он так тебя по утрам будит? — отвечают с усмешкой. Голос знакомый, до мурашек привычный, родной, можно сказать. Но не Андрея. Андрей не говорит так: хрипло, отрывисто. И тембр у него другой. — Серафим? У Глеба голос дрожит, когда он это имя произносит. Внутри все сворачивается и расцветает одновременно, хочется разом разреветься и рассмеяться; но Глеб не делает ничего из этого. Позволяет еще несколько раз поцеловать себя в шею, прежде, чем заставляет мозг снова включиться и заработать по-человечески. Ну откуда здесь может взяться Серафим? Серафим пропал, его три дня ищет полиция, волонтеры Лизы Алерт и сами Глеб с Андреем. И как он попал сюда? Глеб-то не дома засыпал, откуда у Сидорина ключи от чужой квартиры? Андрей не один живет, чтобы раскидываться ими направо и налево. И даже если бы сам и впустил, вряд ли бы позволил вот так к Глебу откровенно приставать: Викторов-то не слепой, чтобы очевидного не замечать, не понимать, что единственная причина, по которой они собачатся так жутко с Андреем — то, что каждый из них Серафима хочет себе полностью и целиком. А поделить никак не получается. Глеб пытается обернуться, дергается под не-Серафимом панически; тот в ответ лишь грубее давит на затылок, насильно тыкая носом в подушку, как нашкодившего котенка в лужу. Прижимается теснее, шепотом запускает табун мурашек, но слова — не ласковые совсем, от них что-то внутри натягивается и замирает в ужасе. Серафим шепчет: — Нельзя. — Что нельзя? Смотреть на тебя? С чего бы это? — не унимается Глеб, сильнее дергаясь снизу. Потоком слов пытается скрыть дрожащий голос. — Тебе не понравится, — и звук будто бы меняется, слышится дальше, как будто эхо вокруг, хотя, конечно, не может быть в обычной коммуналке, полной мебели, никакого эха.       — Почему? Серафим лишь смеется тихо: — Потому что я мертв, Глеб.       Ощущение чужого присутствия пропадает разом, будто ветром сдуло. Глеба подбрасывает на кровати буквально, он резко садится, выпрямляясь, озирается по сторонам в испуге: комната чужая, незнакомая, но кроме него самого в ней нет ни единой души. Ни живой, ни мертвой.       Трогает диван рядом с собой: холодный. Нет следов недавнего присутствия второго человека, даже намека на это присутствие.       Сползает с кровати, ощущая, как все тело колотит: то ли от холода, то ли от паники после сна. Что это было? Сонный паралич? Кошмар? Или к нему реально кто-то во сне лез?       У этого кого-то, правда, есть вполне конкретное имя: Андрей.       Глеб поднимается, обходит комнату кругом, осматривает: маленькая, из мебели только диван, кресло и стол под компьютер, да ковер на полу. Каждый квадратный сантиметр помечен кошачей шерстью; на спинке толстовка Андрея, тоже вся в шерсти — самого кота Глеб в комнате не находит, видимо, тот пропадает где-то с хозяином.       В комнате холодно, потому что открыто окно: Глеб подходит закрыть его, но застывает, схватив за пластиковую ручку. Разглядывает мир снизу: непривычно низко, потому что Викторов уже сроднился с видом с двадцать второго, непривычно зелено. Спокойно, особенно когда остатки паники все же медленно растворяются в памяти. Психика человека пластична, психика Глеба тем более, и он отодвигает тревогу подальше, пока получается.       Выскальзывает в коридор: дверь почти в начале, чуть дальше видит Андрея с рыжим британцем на руках и девушку, которая возле зеркала трет одежду липким стиком. Они стоят так, что Глеба не видно, и от этого он может наблюдать за ними беспрепятственно: но вместо андреевой соседки Глеб все равно видит как будто бы Серафима.       Сидорину, конечно, не нужно было каждое утро счищать с себя шерсть, но он так же надолго застывал возле зеркальных дверей шкафа в прихожей, пытаясь уложить на голове кудри, которые в любом случае ложились уебански абсолютно. Но Глебу нравилось.       Нравилось, когда они обнимались перед выходом, пусть Глеб всегда напрашивался на это сам. Нравилось, когда Серафим иногда мазал губами по виску; больше выпросить для себя все равно никогда не удавалось. А теперь и этого уже не будет.       Потому что нет Серафима больше.       «Потому, что я мертв».       Что, если это правда?       Глеб сглатывает. Старается временно просто перестать думать, потому что теперь все мысли крутятся вокруг одного.       Девушка, наконец, накидывает пальто и уходит. Хлопает дверь. Андрей поворачивается к Глебу и забавно дергается, словно бы действительно не ожидал увидеть, хотя сам в квартиру вчера притащил. Глеб вот даже не напрашивался в этот раз. Андрей здоровается. Глеб кивает в ответ, спрашивает, где ванная и убирается в душ — но холодная голова не ставит на место душевное равновесие, не уменьшает ментальную боль, не заглушает полноценно напряжение и тревогу, но, все равно, когда сушит голову чужим дайсоном, в слепую, потому что зеркало запотело так, что силуэт едва разглядеть удается, Глеб чувствует себя чуть более человеком, чем раньше.       Андрей сидит на кухне, почти на входе, забравшись с ногами на стул, кот — напротив, тоже на стуле: здоровая песочная громадина, на вид жирная и противная, прям под стать хозяину, только тот худой, как смерть. Глеб не пытается погладить эту тушу или подойти; обходит суеверно полукругом, чтобы сесть на свободное место в самом углу. Забиться, в попытке ощутить подобие спокойствия.       Андрей даже из телефона не вылазит, чтобы взглядом гостя окинуть.       Глебу не хочется уходить. Но не потому что на коммунальной кухне дохуя уютно, и не потому, что Андрей — охуенный хозяин и само гостеприимство. Просто дома хуже. В собственной квартире тревожно, тошно и страшно, несмотря на новый ремонт, светлые обои и отсутствие волосни на любой поверхности, плоской или горизонтальной.       Без Серафима там совсем невыносимо, хоть и с ним никогда на бульваре Менделеева Глебу не нравилось. Андрей вот тоже не торопится свою коммуналку покидать; может, тоже ощущает, предчувствует, что не все в глебовой муринской съемной квартирке в порядке. Пока сидят, с разрешения Федоровича Глеб разогревает и съедает чужие макароны и выпивает бесхозный белковый коктейль, срок годности которого подошел почти. После — залипают в телефоны на пару, но к часу все равно Андрею приходится встать, с болью и грустью посмотреть на Глеба и попиздовать собирать вещи.       Потом уже Глеб с болью и грустью смотрит на скарб Андрея, не очень хорошо представляя, как они это попрут до метро, учитывая, что один только кот (на вскидку) килограммов десять точно будет. Сходятся на том, что Глеб скинет половину на такси; расставаться с кровными не хочется, но тащить на себе чужое желания еще меньше, поэтому Глеб хавает и платит, как образцовый терпила.       Через полтора часа вываливаются у парадной приветливо-лицемерного Мурино. Пока Андрей тащит переноску с котом, Глеб несет его спортивную сумку: даже пара минут в лифте с такой тяжестью кажутся вечностью. А когда до квартиры доходят и щёлкают дверным замком, Глеб в моменте даже готов простить муринской недвижке, что она вся такая пугающая и неуютная, и то, что ему одному в ней оставаться страшно просто напросто. Андрей приземляет переноску на пол, снимает задвижку, но кот не спешит выходить. Только пялит глазами на выкате недовольно.       Глеб разглядывает эту картину, склонив голову, стягивает ветровку с плеч. Спрашивает:       — Как его зовут хотя бы?       — Котенок Ра, — отвечает спокойно Андрюша.       Он успел уже избавиться от верхней одежды и скинуть обувь; теперь напряженно оглядывается, осматривает квартиру: и Глеб знает, что с виду она — обычная двушка, но вот по ощущениям — подвал бабки Грени. Викторов наблюдает за Андреем лениво, как тот ходит туда сюда, словно по минному полю, сам приваливается плечом к шкафу с зеркальными дверцами, перебирает в руках ткань ветровки Серафима.       Снова накатывает какое-то неприятное чувство, вспоминается не к месту сон; Глеб оборачивается, смотрит на себя же в отражение. Грустные темные глаза, кудри опять лежат как попало, засос, выделяющийся ярко на бледной коже, больше похожий на укус. Лицо осунулось даже сильнее, чем когда травился на диетах.       Что-то не так. Смотрит внимательней, разглядывает себя с ног до головы, пока у виска бьется восклицательный знак.       Стоп.       Засос?       Глеб медленно оборачивается в сторону ванной, куда только что ускакал Андрюша. Чувствует, как начинает раздражаться потихоньку: сон сном, вот только ни сонный паралич, ни влажная фантазия не могут оставить на реальном человеке следов. А вот Андрей, с которым ночевали в одной комнате, может.       Накатывающее раздражение быстро сменяется всепоглощающей яростью: а какого хуя Андрей, бля, вообще его трогал? С каких пор решил, что ему позволено, нахуй? К нему без разрешения даже Серафим не лез, не то что этот отсос ебаный.       — Андрюш, — тянет тихо и ласково Глеб. Но кроме его голоса в квартире нет других звуков, поэтому слышится более, чем отчетливо.       Надеется, что и достаточно угрожающе.       Андрей высовывается из ванной, качает головой, мол «чего тебе бля?». Глеб вдыхает поглубже, подзывает жестом, и Андрей послушно подходит, также послушно склоняется чуть, потому что высокий дохуя, и пока лениво разглядывает след на шее, ничего не подозревая как будто и проблемы не видя, Глеб заносит руку.       Раздается хлопок. В тишине тот звучит оглушающе; дергается даже Викторов. Андрей неловко потирает больную щеку — на бледной коже теперь красуется алый след пятерни. Глеб замахивается еще раз, уже кулаком, чтобы времени не терять, не дать себе подумать дважды и зассать, но Федорович перехватывает руку, насильно опускает ниже и держит, болезненно сжимая.       — Охуел, бля?!       Глеб пытается высвободиться, поднимает голову, смотрит зло. Хватка у Андрея все равно, что железная.       — А ты бля?! Не охуел? Это, сука, что? — подставляет шею.       Андрей морщится.       — Я ебу? Засос, не? Хотя, скорее укус под ним.       — А поставил мне его кто?       — Глеб, я в душе не ебу и ебать не хочу, с кем ты там сосешься по углам и трахаешься на вписках! Вопросы ко мне какие? Следи за собой, сука, и будет тебе счастье.       Отпускает руку наконец.       — Еще раз сделаешь такую хуйню — уебу в ответ. Понял?       Глеб кивает не хотя. В нем столько возмущения, но рука после Андрея болит так, что сразу понятно, кто победит в случае драки. Наверное, неправильно на рожон лезть, но и успокоиться не выходит просто так:       — А тебе, бля, нормально к спящим лезть? Когда я вчера ложился, этой хуйни у меня не было. Базар свой фильтруй, нахуй, не хуй меня за шлюху считать!       Андрей щурится. Молчит пару секунд, а затем его взгляд становится чуть осмысленней, будто доходит что-то.       — Ты думаешь, это я к тебе так присосался что ли? Ебанулся совсем?       На его лице ядерная смесь из удивления, возмущения и отвращения. Андрей закатывает глаза.       — Делать мне больше нечего, бля. Глебуш, даже если бы ты остался последним человеком на земле, я бы к тебе сосаться не подошел бы, даже если бы от этого зависела моя жизнь, потому что лучше сдохнуть самостоятельно, чем заразиться СПИДом, сифилисом, вичо…       — Да пошел ты нахуй! — не выдерживает Глеб, чувствуя, как от обиды у него голос на тон выше становится.       Не верит ни единому слову Андрея. Если не он, то кто, блять? Без вести пропавший Серафим?       Ну и бред. Кто в это поверит? Но Андрей уже ускакал вглубь квартиры, на последок показав средний палец.