Герой, который жаждет мести

Часть первая. Конец и начало.

I 

Портрет героя как усталого заключенного

1

Кэл уставился в тарелку и подцепил деревянной ложкой немного овсянки.  Вряд ли в ближайшее время у него получится нормально поесть. Отросший за ночь язык чувствовался бесформенным и распухшим. Он вяло ворочался, будто не умещался во рту и готовился из него выпрыгнуть. Две особо дерзкие попытки уже стоили ему прикушенного кончика. Приходилось бдительно следить за упрямцем, пока тот примерялся к незнакомому ландшафту десен и неба. Еще и горло саднило, как будто мало было проблем. Кэл устало вздохнул и потер переносицу. Он ничего не ел со вчерашнего завтрака, и теперь теплый, зерновой аромат, исходивший от каши, дразнил его аппетит. Ничего не поделаешь, придется рискнуть. В конце концов, нельзя же ему вечно оставаться голодным. Сглотнув густую слюну, Кэл сунул ложку в рот и прямо-таки ощутил, как по нежной плоти растекается склизкий жгучий комок. В последний раз он переживал нечто подобное, когда сглупил и выпил изюмную бражку. Любезный подарок от Лоуэлла. В тот день эксперимент этого местечкового горе-алхимика свалил с ног чуть ли не всех парней из общего блока, отчаянных или попросту чересчур любопытных. Внезапно подступила тошнота, и Кэл прикрыл губы ладонью, поклявшись себе, что не станет выплевывать еду. Ухватившись за это несложное правило, он кое-как расправился с половиной тарелки и перешел на сухой хлеб. С ним было проще. Гораздо проще. Чертов сухарь был пресен, как пыль, и если исхитриться разгрызть его, то проглотить крошки не составит труда.  А с зубами у него никогда не было проблем. Наверное, следует поблагодарить Проклятую Кровь, хоть какая-то от нее может быть польза. Старички нередко твердили, что полный набор зубов является предметом зависти, особенно здесь — в тюрьме. Правда, в его случае это замечание звучало скорее как несмешная поддевка. Хотелось бы посмотреть на того идиота, кто бы добровольно принял Проклятие в обмен на парочку крепких резцов. В очереди за подносом подрались два новичка. Сцепились друг с другом без какой-либо ясной причины. Верещали, выкручивали запястья и таскали за воротники — видимо, еще не пришли в себя после оглашения приговора. В пылу схватки они врезались в буфетную стойку, и ее ножки со скрежетом проехались по каменному полу. Загремели столовые приборы. Пустые миски закачались и, будто устав от бесконечных прислуживаний, сбросились с полок. Зрители со всех сторон одобрительно хохотали и аплодировали, подстрекая парней драться до переломов. На их крики слетелись стражники в зеленых плащах и кожаных куртках. Один из новичков — более тощий и молодой — попытался им что-то сказать, но из-за одышки мог только сопеть. Офицеры не стали вникать в его вздохи. Достав дубинки, они быстро оценили обстановку и парочку раз хорошенько треснули запыхавшегося по ребрам. Когда тот обмяк и уже не был способен подняться, его взяли под мышки и потащили на выход. Толпа, удовлетворенная его стонами, тут же затихла. Обычный тюремный день. Для многих подобные стычки являлись здесь единственным развлечением.  Кэл спохватился и поймал выпавшую из руки ложку, прежде чем та скрылась в овсяном болоте. Потом его взгляд украдкой скользнул к жареной рыбе, и он угрюмо покачал головой. Пробовать ее бесполезно — и так ясно, что дело гиблое. Бедный язык свернется в узел от того количества перца, в котором вымазали все эти кусочки.  На самом деле было очень досадно. Кэл еще в детстве полюбил маслянистый вкус рыбы, и с тех пор тот всегда напоминал ему о родном крае. О соленом сером песке и морских волнах, неутомимо плещущихся о прибрежные скалы. Повара, выбранные из числа заключенных, готовили по-особому — то есть просто ужасно. Но Кэл был непривередлив. Если тюрьма хоть чему-то его научила, так это не желать того, чего не можешь иметь. «Выбор — не право, а привилегия! — без устали повторял во время ночных проверок Берк, начальник тюрьмы. — А вы лишились всех привилегий, как только попали сюда!» «О, если бы», — хотелось возразить Кэлу. Его собственные мучения начались гораздо раньше. И воспоминания о том судном дне все еще не утратили силы... Кэлу было шесть лет. Он играл с щенком в яблоневом саду за родительским домом. На дворе стояло лето — странно, но там будто бы всегда было лето, — ласковое и спокойное. Над высокой травой кружились тучки из белых бабочек. Где-то в подлеске струился ручей. Вдруг кто-то громко позвал его, и Кэл выбежал на дорогу. Оказалось, что из столицы к ним приехал мужчина в пышных доспехах, ослепительно сверкавших под солнцем. Соскочив с коня, он представился инквизитором из Ордена Дальней Звезды. Волосы у него были черные, с завитками на кончиках; большой нос изогнут, а скулу пересекал розовый шрам, резко выделяющийся на фоне смуглой кожи. Кэл так отчетливо запомнил это лицо, будто носил в голове портрет. Смерив всю семью взглядом, человек со шрамом подозвал отца и вручил ему свернутое письмо, перевязанное красной веревкой. С этого письма, в общем-то, и начались по-настоящему паршивые времена. «Ваш сын — Проклятый», — гласило послание. Отец был сильно разочарован. Он нахмурился, склонился над Кэлом — от его густой бороды пахло чем-то вроде остывшего пепла, — и произнес какие-то злые, пугающие слова, совершенно изгладившиеся с течением лет. Мама боролась со слезами. Ее тонкие бесцветные губы дрожали, пока она безуспешно пыталась выдавить из себя столь необходимую для ребенка улыбку. Брат и сестра молчали, не в силах перенести в слова сплетение тревоги и сожаления. Они выглядели испуганными, словно уже не узнавали в нем своего младшего брата. Грянувшие перемены казались юному Кэлу абсурдными. Сердце болезненно дрогнуло и застучало где-то в глубине горла. Он яростно кричал, сам толком не понимая о чем. Раскидывал руки, дергался, но так и не дождался ни снисхождения, ни утешения. Мир в одночасье стал крайне враждебным, глухим к любым жалобам и молитвам. Вряд ли он когда-нибудь вспомнит свою жизнь до этого рокового момента. Беззаботные деньки ускользали, словно обрывки вчерашнего сна. Однако Кэл упорно продолжал удерживать в памяти пейзажи той счастливой поры. Ведь должно же у каждого человека быть такое место, которое, хотя бы в глубине души, он мог бы назвать своим домом. Кэл задумчиво поковырял ложкой овсянку, затем провел рукой по лицу и зажмурился. От этой наивной попытки вернуться в прошлое закружилась голова. Если он и дальше продолжит копаться в себе, стараясь свести одни невидимые концы с другими, то совсем истощит себя. А к черту! Не стоило лезть в этот застойный омут. Жизнь не выдержала натиска неудач и разбилась — вот вся история. Так какой прок разглядывать каждый из этих острых осколков? Безразличие — лучшее лекарство. Давно пора было уяснить эту светлую мудрость. Стоит всего лишь смиренно принять поражение… В этот зыбкий миг перемирия с самим собой откуда-то спереди донесся знакомый голос.

2

— Сынок, ты будешь есть рыбу? Кэл покачал головой. — Можно я заберу твою порцию? Это был Ричи. Ричи из Дунсварда, небольшого городка у северных рубежей. Маленький и по-стариковски костлявый мужичок с теплыми карими глазами. Кэл не возражал против того, что тот постоянно называет его «сынок». В этом было даже что-то приятное и утешительное. — Конечно, бери, — язык едва слушался; слова выговаривались с трудом. Кэл несколько раз сглотнул и уронил голову на кулак. В висках стучало от каждой мысли. Черт, а денек-то ведь ещё даже не начался! — Спасибо, сынок. Ричи заулыбался и переложил два ломтика рыбы себе на тарелку. Его пергаментные руки, перевитые венами, дрожали от напряжения. Похоже, садовникам скоро придется выбирать себе нового бригадира. — Все так плохо, да? — спросил Сет, сидящий справа от Ричи. Кэл кивнул. — Если хочешь, можешь взять у меня хлеб, — продолжил Сет. — Не нужно. — Но ты же почти ничего не съел! Кэл попытался изобразить беззаботность: — Что поделать. — Не надо так! — Переживу. — Ты сильно ослаб. — Тебе силы тоже не помешают. Сет был первым Проклятым, которого Кэл встретил в тюрьме. Лицо как у потерявшегося щенка. Гладкая бледная кожа. И хрупкие, почти женские руки. Прирожденная жертва. Паренек прямо с порога заработал себе крайне сомнительную репутацию, и Кэл чуть не взбесился, когда ему объявили, что они станут сокамерниками. Берк повесил на него этот груз, так как другие заключенные брезговали спать в одной камере с Проклятым. Первые недели Кэл держался от Сета на почтительном расстоянии. Паренек так и притягивал неприятности. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не угрожал ему, и зачастую эти дерзкие обещания оборачивались знатной трепкой. Чуть ли не каждый вечер Сет вваливался в камеру в новых ссадинах и синяках, молчаливо падал на койку и до самого утра не поднимал головы. Кэл ни разу не слышал, чтобы у его сокамерника получилось хоть кому-нибудь дать достойный отпор. Для задир из общего блока он стал легкой добычей. Дело было не только в его вызывающей физической уязвимости. Сет вел себя странно, и остальным ребятам это не нравилось. Он мог часами бессмысленно пялиться на стену или в окно, и всегда заторможено реагировал, когда с ним пытались заговорить. В его глазах будто бы постоянно клубился туман, а людей раздражает, когда они не знают чего ждать от своего собеседника. Вдобавок он был чересчур наивен и вежлив — для большинства заключенных эти качества и по отдельности считались поводом для подозрений. Все вокруг ошибочно принимали Сета за смазливого дурочка, который не смог найти себе зажиточную вдову или же был настолько ужасен в постели, что ни одна почтенная дама не пожелала взять его под крыло. Но Кэл догадывался, что беды парня — как, впрочем, и его собственные — заключались во все той же Проклятой Крови.  Это предположение подтвердилось, когда Кэлу надоело наблюдать за избиениями своего соседа, и он заступился за него в столовой. В то утро один из необузданных костоломов попытался вспороть Сету живот заточенной ложкой. Тюрьма — место для суеверий, и этот урод, наслушавшись баек, решил, что Проклятые от скуки сдирают кожу с людей и наряжают в нее своих теневых прихвостней. Испугавшись за свою несвежую шкуру, он посчитал своим долгом избавиться от угрозы. И в качестве первой жертвы этот «герой» удобно выбрал слабейшее из «чудовищ». Когда он замахнулся ложкой, Кэл перехватил его запястье, а затем согнул так, что хрустнули кости. Взвизгнув, защитник человечества упал на колени и сквозь молитвы и слезы поклялся пересмотреть свои убеждения. Вечером, когда улеглись страсти, Сет первым заговорил об утренней потасовке и поблагодарил Кэла за помощь. Слово за слово они разговорились. В основном обсуждали свои единственные сокровища — травмы, оставленные Проклятием. Тогда-то Сет и поведал ему о снах, преисполненных, как он выразился, скрытыми смыслами. В отличие от других Проклятых он не был сильным или выносливым, не умел высоко прыгать или мчаться со скоростью лошади. Вместо этого Проклятие забралось ему в голову и расцвело ночными химерами. Сновидениями такими яркими, что он считал их путешествиями в разные реальные места. Сет говорил о них с нескрываемым восторгом. Его глаза в эти моменты мечтательно блестели, а губы непроизвольно расплывались в улыбке. Как уяснил для себя Кэл, паренек был сумасшедшим. Но в тюрьме водилось немало народу с еще более странными — а зачастую и более опасными — причудами, чем лихорадочные фантазии.  Постепенно их отношения стали сближаться. Кэл и сам не заметил, как примерил на себя роль старшего брата — Сет был младше него на год, — и приобрел прилипчивого поклонника. Паренек следовал за ним повсюду. Даже пробовал записаться в шахтерскую бригаду, от чего его долго пришлось отговаривать. По всем правилам такая навязчивость должна была отталкивать, но Кэл с удивлением обнаружил, что совсем не против компании. У них было что-то общее: не только сломанная жизнь, но и первопричина трагедии. Сет понимал его горе, а Кэл — его. Разве это не делало их своеобразными родственниками? Связанными не кровью, а судьбами. И вот теперь Кэл не хотел казаться слабаком перед своим «младшим братом». Он пошевелил языком в разные стороны и уставился в потолок. На перекрестье стропил была подвешена большая масляная лампа. Дневной свет плясал бликами на ее изогнутых стеклах.  — Им не следовало так издеваться над тобой, — сказал Сет.  Кэл едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Наивность паренька одновременно раздражала и трогала. Удивительное сочетание: такое живое и подлинное. Из распахнутого окна налетел ветер, и лампа убаюкивающе закачалась под его легким дыханием. Вперед и назад. Вперед и назад... — Жуткая история, — поддержал Ричи, отправляя в рот очередной кусок жареной рыбы. — Кстати, сынок, ты сегодня отправишься в шахты? Разве у него есть выбор? Кэл устало кивнул. — Может, возьмешь отгул? — предложил Сет. — Мэл знает о том, что произошло. Я уверен, он не будет против. Может, Мэл и не был бы против, однако Жон — главный надзиратель их блока — ни за что не предоставил бы такой поблажки. И даже если получилось бы уговорить толстяка — чудеса порою случаются — Кэл не представлял, чем занять себя в лазарете. Он знал по опыту, что не сможет заснуть из-за едкого запаха лекарств, а остаться наедине с болью и сожалениями казалось сейчас наименее разумным решением.  — Они ведь не могут делать с тобой все, что им вздумается! — не унимался Сет. Кэл потер глаза. Двигаться совсем не хотелось. Слабость, накатившая после восстановления языка, так и не отступила. Интересно, как скоро ему вновь придется пройти через эту же пытку? Или на этот раз его мучительницы выдумают что-нибудь еще более изощренное и болезненное. Например, вырвут глаза. Или вскроют череп и станут копошиться в мозгах. От этих мыслей ему стало дурно, и та малая часть еды, которую он кое-как проглотил, запросилась наружу. Поджав губы, Кэл опустил взгляд и заметил, что Сет так ничего и не съел. На лице паренька застыла тоска. Он бездумно тыкал ложкой в овсянку — совсем как Кэл десятью минутами ранее, — и терзался вопросами, ответы на которые, похоже, его не устраивали.  Зрачки у него как будто расширились и полиловели. А может, это просто игра света и тени? — Все наладится, — сказал Кэл и попытался ободряюще улыбнуться. Он никак не мог отделаться от ощущения, что виноват в отчаянии, в котором тонул его младший брат. Сет никак не отреагировал на утешение, и слова повисли в воздухе, как невыполненное обещание. — Глядите-ка, пришел офицер Кларенс, — сообщил Ричи, дожевав завтрак. Он нервно заерзал, из-за чего скамейка протестующе заскрипела. На лбу прорезались дополнительные морщины. Отвисшая кожа, покрытая белой щетиной, колыхалась вокруг слюнявого рта. Кэл тихо усмехнулся. Беспокойный старичок всегда умудрялся развеселить его. Кто-то рядом выкрикнул: «Сука!», а затем раздался глухой звук удара. Три чародея, сгрудившиеся за столом со сколотыми краями, играли в карты на лапки сушеных лягушек, пойманных во дворе. Два парня — кажется, Кэл когда-то встречал их на воле, — раздобыли где-то табак и теперь скручивали самокрутки. Даже отсюда он улавливал запах дыма. Если кто-нибудь из охранников это заметит, у них будут большие проблемы. — Мне снились сны о тебе, — выдохнул Сет, и его взгляд стал настолько печальным, что у Кэла сжалось сердце. — Обо мне? — Да. — Что-то новенькое. Сет сглотнул и обнял себя за локоть. — Я все время вижу какие-то катакомбы. Множество мрачных каменных коридоров. Некоторые проходы слишком узкие, другие — широкие, подходящие для целой толпы. И под ногами плещется вода. Черная, без единого клочка пены. Кэл постарался представить эту картину. — Подземная река? — Да нет же! — голос сорвался. Сет не выносил чужих попыток истолковать его сновидения. — Прости. — Он понурил голову. — Не думаю, что там протекала река. За этим местом явно ухаживали. Все стены были отделаны кирпичом. Сет сморщился: — В одном из тех коридоров всегда горит огонь. — Как от факела? — Нет... Обычный огонь совсем на него не похож. Тот такой яркий, но не слепящий. Жгучий и в то же время древний, словно не существует в мире ветра, способного унять его пыл. Он зачаровывает. И ужасает. Стоит всего раз увидеть... Сет оборвал речь и посмотрел вверх так, будто проверял, не сорвется ли масляная лампа с цепи. Его явно что-то мучило. Что-то такое, чем он хотел и одновременно боялся поделиться. — И в какой момент появляюсь я? — спросил Кэл. Он никогда не глумился над фантазиями Сета, хотя и не признавал. Меланхоличный паренек нуждался в поддержке. К тому же он рассказывал довольно захватывающие истории, многие из которых не надоедали даже от пересказов. Молчание затянулось. Сет чуть заметно покачал головой и застыл. Глаза все еще были сосредоточены на чем-то незримом. — Великая Луна, еще и Жон здесь, — прохрипел Ричи. Что в общем блоке забыли старшие надзиратели? Теперь Кэлу стало любопытно, и он обернулся. У больших двустворчатых входных дверей топталась целая ватага стражников. Старина Жон возвышался над всеми неуклюже улыбающейся горой. Он снова напялил на себя этот дешевый красный шарф, который Кэл, когда подрабатывал разносчиком газет, видел чуть ли не на каждом нищем из Нижнего Города. Вряд ли толстяк знал что-то о моде, а вот красные цвета он любил. Они означали опасность и силу. Дико хохоча, Жон теснил пузом Кларенса, своего подобострастного заместителя. Вокруг суетились мелкие стражники. Они то выбегали, то возвращались со вспотевшими физиономиями и докладывали о чем-то, что Кэл был не в силах расслышать. Их голоса перекрывала болтовня заключенных за соседними столиками. В какой-то момент в столовую вошел сам начальник тюрьмы Берк, и публика встретила его благоговейным молчанием. Стихли грязные анекдоты и сплетни, смешки и мечты о свободе. Один лишь Лоуэлл продолжал бормотать что-то под нос, выдергивая из головы последние волосинки и смешивая их с овсянкой. Кэл уже давно начал сомневаться в здравомыслии этого алхимика. С налитым злобой лицом Берк окинул взглядом всех заключенных, громко фыркнул и по привычке коснулся самоцветной рукоятки кинжала, висящего на шагреневом поясе. Таков был его стиль. Низенький мужичок, он походил скорее на обиженного ребенка, чем на взрослого. Кэл насмотрелся на эту породу, пока жил в приюте для Проклятых. Легкоранимые и копящие в себе обиды, они становились опасными противниками, готовыми пойти на что угодно, лишь бы испортить твой день. И как только этот недомерок умудрился забраться так высоко? Насытившись вниманием, Берк развернулся и взмахнул плащом так, что хлопнули складки. Затем вышел во двор. Он что, хотел напоследок впечатлить заключенных? Ну и тип!  Еще через две-три секунды Жон прошептал что-то на ухо Кларенсу. Тот в свою очередь махнул рукой стражникам, и они расступились в обе стороны от прохода. Глаза всех присутствующих сосредоточились на дверях, а умы наверняка захватила одна и та же мысль: «Что происходит?». Самые нетерпеливые даже вскочили со своих мест. По-прежнему стояла тишина. Все ждали.  И наконец... В столовую вошли трое заключенных. Возглавлял процессию здоровяк с победной ухмылкой и тонкими усиками, выползающими из-под огромного носа. Его мускулистые руки могли по рельефности дать фору какой-нибудь статуе. Он бросил на Жона быстрый взгляд — тот вздрогнул; Кэл ни разу не видел, чтобы Жон вздрогнул, — затем кивнул и направился к незанятому столу. За ним семенил мужичок в тяжелых очках. Вид у него был потрепанный, буквально кричащий о смертельной усталости. Кожа, желтая как вареная кукуруза, была сплошь усеяна черными пятнами. И последний — молодой парень с длинным лицом и вытатуированными ласточками на шее. Выражение скорее скучающее, чем расслабленное. Каштановые волосы стянуты в хвост. Замызганная холщовая рубашка болталась мешком и совершенно не соответствовала его чертам, строгим на грани высокомерия. Он больше походил на сына аристократа, чем на преступника. Жон что-то пробормотал и протянул парню руку. Тот и бровью не пошевелил. Он вышел на середину зала, самоуверенно изучая свое окружение, словно присматривался к новому королевству. Со всех сторон раздалось глухое ворчанье, последовало несколько неодобрительных смешков, а затем заключенные вернулись к прерванным разговорам. Их, похоже, разочаровал этот спектакль. Всего-то три новичка. Ни драки. Ни крови. Ни стонов. Кэл перевел взгляд на овсянку. Остывшая каша была похожа на засохшую рвотную массу. Полный отвращения к еде, он отодвинул тарелку, сложил на столе руки и уткнулся в них подбородком. Сет казался напуганным. Его глаза мелко-мелко дрожали, губы кривились, будто он вот-вот расплачется. Глядя на него, Кэл испытал непрошенный приступ заботы. — В чем дело? Паренек вскочил на ноги. — Я... Мне надо идти, — сказал Сет, неожиданно стиснув кулаки. Кэл нахмурился. — Сет. — Поговорим позже. — Но ты же так и не рассказал мне...  — Прости. С этими словами Сет поспешно зашагал прочь. Да что это с ним? Кэл резко развернулся, чтобы позвать его... И едва не уперся в живот парня с ласточками на шее. — Прошу прощения. Надеюсь, не напугал вас? — голос обходительный, тихий. На самом деле, почти шепчущий. — Я не намеревался подкрадываться. Кэл отодвинулся. Он весь похолодел от столь неожиданного появления. — Ничего. — Вы ведь Кэллоуэй? Кэллоуэй Прентис. Парень сразу заинтересовал Кэла. — Да. — Приятно познакомиться с вами. Его молочно-голубые глаза казались блеклыми и безрадостными, как пасмурный день. В левом ухе сверкала серьга. В тюрьме были запрещены украшения, но, видимо, для него сделали исключение. — Откуда ты знаешь мое имя? — спросил Кэл. Уголки губ собеседника чуть приподнялись. Очевидно, этот тип не привык улыбаться. — Наслышан о ваших проблемах. — А. — Эти сучки чересчур много себе позволяют. Сучки. Как же легко вылетело это слово из его уст. В тюрьме можно было по пальцам одной руки пересчитать тех, кто осмелился бы так отзываться вслух о королевской семье. Кэл невольно впечатлился. — Неплохо было бы их приструнить, — продолжил он монотонным голосом. — Жуткая история, — рассеянно пробубнил Ричи, все это время скребущий ложкой тарелку. Парень с ласточками будто и не заметил присутствия старичка. — Меня зовут Уильям, — сказал он, протягивая ладонь. Кэл машинально ответил на рукопожатие. Сбитый с толку этим настойчивым дружелюбием, он не совсем понимал, как ему реагировать. Прямолинейность Уильяма не имела ничего общего с наивностью или храбростью. В ней не было скрытых предупреждений или демонстрации силы. Ни одного проблеска хоть какой-то эмоции. И все же та бунтарская легкость, с которой Уильям говорил о принцессе, приводила Кэла в своеобразный тихий восторг. Он уже и позабыл каково это — бороться и ненавидеть. Что ж, возможно, в Уильяме чувств было меньше, чем в перчаточной кукле, однако его определенно не сковывал страх. В этом сомневаться не следовало. Солнце поднялось, и его лучи слепящими стрелами влетели в окно. Кэл зажмурился, а когда вновь открыл глаза, увидел Жона, торопливо переваливающегося к ним через весь зал. Встреча неизбежна — что бы там у него ни зудело, толстяку непременно хотелось об этом поведать. Кэл попытался сглотнуть, но горло будто набилось песком. Уильям не заметил приближение надзирателя. Или не подал виду. Остановившись перед столом, Жон наклонился, и его колючая, неряшливая борода чуть не проехалась по лицу Кэла. От него исходил жуткий запах какой-то мешанины из мяса, яиц и капусты. Туповатая ухмылка обнажила одинокий гнилой зуб, на который Кэл вечно таращился. — Какие-то проблемы, номер 10642? — спросил Жон. Из его необъятного брюха раздался странный рокот, будто кто-то передвигал камни. Временами хотелось расхохотаться от тех нелепых звуков, на которые был способен этот толстяк. Уильям молчал. Кэл вдруг почувствовал, что тот внимательно наблюдает за ним и оценивает реакцию. — Нет, сэр. — Чего? Кэл прокашлялся. Язык вроде бы успел привыкнуть к новой обстановке и уже не так сильно болел. — Все в порядке, сэр, — сообщил он, прекрасно осознавая, а отчасти и надеясь, что толстяк просто так не отвяжется. Впечатление, оставленное Уильямом не ослабевало, и Кэлу крайне не хотелось его разочаровывать. — Мбрр... Так значит, проблем нет? — Нет, сэр. — Не похоже на то, номер 10642. Слюна брызгала из его рта, красные ноздри широко раздувались. Кэл знал, что Жону нравилось к нему придираться и унижать: десятки раз тот без причины отправлял его под плеть или палки. Постоянные издевательства были для толстяка эдаким способом существования. Но на этот раз его взгляд изменился: появилось непривычное смущение и даже тревога. Похоже, этого придурка что-то по-настоящему сильно задело. — Ладно, ваша взяла. Если честно, у меня немного болит язык. Можно мне взять сегодня отгул? Ричи, сидящий аккурат позади, всхрипнул, будто его пырнули ножом. Глаза Жона сделались дикими. Он покраснел, явно готовый рвануть вперед, как бойцовый пес, схватить нерадивого заключенного за горло и сдавливать до тех пор, пока тот не испустит дух. Вот теперь проблема наконец-то возникла, и слова толстяка начали иметь смысл. Кэл улыбнулся, вовсе не уверенный, что сможет пережить следующие мгновения. — Ах ты, мелкий... Жон занес над ним здоровенный кулак, обещающий переломить черепушку. Возможно, так бы и случилось, но тут Уильям сказал: — Жон. Все тот же невозмутимый голос... Толстяк моментально остановился. Лицо у него стало таким, словно его огрели дубиной по голове. — Да? — Как думаете, вы сможете показать, где моя камера? — Э-э... Конечно, господин де Ла Глуэр. Надеюсь, этот заключенный не доставил вам неудобств? — Нет, Жон. «А он и впрямь из знатной семьи», — подумал Кэл. Сам он не знал всех знатных родов, но страх Жона перед громкими фамилиями был общеизвестен. — Будьте любезны. Жон заторможено развернулся. — Прошу за мной... Перед тем как уйти Уильям посмотрел на Кэла и вновь еле заметно улыбнулся. Под определенным углом эта полуулыбка могла вселять настоящий ужас. — Буду рад встретиться вновь, Кэллоуэй. — Просто Кэл. Но Уильям уже направился к выходу вслед за Жоном. Какой же властью нужно обладать, чтобы перед тобой трепетали и прислуживали стражники?  Кэл собирался после завтрака отправиться в шахты, но теперь передумал. Он найдет оправдание, задержится и разузнает об этом странном Уильяме чуточку больше. Подготовится к следующей встрече. Возможность того, что в тюрьме появился еще один человек, разделяющий его ненависть — давно закрученную в тугой узел — принесла ему некое извращенное удовольствие. Словно какое-то колоссальное внутреннее давление наконец нашло крохотную лазейку и ринулось на свободу. Он обернулся и окинул Ричи улыбкой. Улыбаться стало куда приятнее. Но старичок не поддержал его энтузиазм. — Грядут тяжелые времена, — сказал он. Спокойно и ясно, несмотря на щелканье челюстей.