Секс в Мире Гарри Поттера

Тишина Запретного леса была обманчивой. Она не была пустотой — она была густой, живой, полной шепотов листьев и щелчков веток. Гермиона Грейнджер, обычно олицетворение разума и порядка, сейчас шла навстречу чему-то первобытному и необузданному.Мысль, которая гнездилась в ее сознании, наконец вырвалась наружу: ей хотелось забыть о заклинаниях, о логике, о контроле. Ей хотелось, чтобы ее не просто трахнули, а хорошенько приласкали с грубой силой, против которой бессилен любой интеллект. Слухи, которые она нашла в пыльном фолианте, привели ее к этому озеру. Говорили, что в этих водах купаются орки. И сейчас берег был пустынен. Пальцы ее дрожали, когда она развязывала шнуровку мантии. Ткань мягко шуршала, падая на влажный мох. За ней последовало платье, затем нижнее белье. Холодный ночной воздух окутал ее обнаженную кожу, заставив выступить мурашки. Она не была робкой — ее тело было ее инструментом, сильным и выносливым. Но сейчас оно было инструментом для другого рода магии. Она наклонилась к своей сумке и вынула небольшой глиняный горшочек. Мазь, рецепт которой она также отыскала в той книге. Густая, маслянистая, с терпким запахом пачули, мускуса и чего-то еще, чего не знала даже она — чего-то дикого. Говорилось, что этот аромат привлекает орков и пробуждает в них неудержимую похоть. Она начала втирать его в кожу. Медленно, тщательно. Плечи, грудь, живот, бедра… Каждое движение было ритуальным, заставляя кровь бежать быстрее. Под ее пальцами тело начинало гореть, и странное, сладкое возбуждение разливалось по жилам. Она легла на прохладный мох, подставив спину лунному свету. Глаза ее были закрыты, все существо сосредоточено на ожидании. Мазь пылала на коже, каждый нерв будто был обнажен и жаждал прикосновения. Время растянулось, и она почти начала сомневаться, не была ли это все лишь опасная иллюзия. Но вот — тяжелый, мерный топот. Земля под ней слегка вибрировала. Шаги были грубыми, неуклюжими, но полными неоспоримой силы. Они приближались, и сердце Гермионы забилось в такт этому дикому ритму. Она не шевельнулась, не обернулась. Она лишь глубже вдохнула, вжимаясь в землю. Он подошел вплотную. Грубые, покрытые мозолями ладони легли на ее ягодицы, сжимая их с силой, от которой у нее перехватило дыхание. Его тело, массивное и горячее, нависло над ней, отбрасывая тень. Она услышала его низкое, похожее на рычание дыхание, чувствуя, как он направляет себя. И затем — резкий, влажный толчок, заполнивший ее всю разом. Его член, огромный и обжигающе горячий, вошел в ее подготовленную, жаждущую вагину без всяких церемоний. Стиснув зубы, она издала сдавленный стон — смесь боли от неожиданной грубости и щемящего наслаждения от долгожданного заполнения. Это было именно то, чего она хотела — первобытная сила, сметающая все мысли, оставляющая только чистое, животное ощущение. Его движения не обещали ни нежности, ни отсрочки. Ритм его бедер становился все более неистовым, каждый толчок грубо вгонял ее тело в мягкий мох. Глухое шлепанко кожи о кожу нарушало ночную тишину леса, сливаясь с ее приглушенными стонами. Боль от растяжения и сила, с которой он владел ею, смешивались в головокружительный коктейль, и она уже не могла различить, где заканчивается одно и начинается другое. Ее сознание сузилось до этого места, до этого существа, до этого всепоглощающего ощущения. Вдруг ее волосы грубо оттянули, заставив ее резко запрокинуть голову. Издали до нее донесся еще один набор тяжелых шагов, и прежде чем она успела что-либо понять, перед ее лицом возникла другая массивная зеленая тень. Второй орк, привлеченный ее стонами и пьянящим запахом мази, стоял на коленях рядом с ее головой. Его взгляд был таким же диким и голодным. Огромная, покрытая жилистыми руками рука грубо разжала ее сомкнутые губы, и прежде чем она успела издать возражение, головка его возбужденного члена, соленая и упругая, коснулась ее губ. Следом — резкий, удушающий толчок. Он заполнил ее рот, подавив любой звук, кроме давившегося, булькающего хрипа. Слезы брызнули из ее глаз, но протеста не последовало — лишь смиренное, почти благодарное принятие. Теперь она была в ловушке между ними, полностью во власти дикой природы, которую сама же и призвала. Двойное проникновение, грубое и безоговорочное, разрывало ее на части, стирая последние остатки «Гермионы Грейнджер» — отличницы, знавшей все ответы. Оставалось только тело, сотрясаемое конвульсиями наслаждения, и оглушительный грохот крови в ушах, заглушавший все остальное. Ее мир сузился до хаотической симфонии ощущений. Грубые, влажные толчки снизу, заполнявшие ее до самого горла, и давящий, удушающий ритм сверху, заставлявший ее глаза закатываться от нарастающего давления. Слезы текли по ее вискам, смешиваясь с потом, но это были не слезы отчаяния. Это было физическое проявление переполнявших ее чувств, выплеск напряжения, которое копилось месяцами. И вот, сквозь этот водоворот, сквозь грохот крови в ушах и хриплые рычания орков, она почувствовала нечто новое. Массивная, покрытая шрамами и мозолями рука, та самая, что всего мгновение назад с такой силой сжимала ее бедро, теперь легла ей на голову. Движение было неожиданно… простым. Грубым, но не жестоким. Широкая ладонь легла на ее растрепанные волосы, пальцы вцепились в пряди не с целью причинить боль, а с каким-то странным, первобытным одобрением. Этот жест — нечто среднее между владением и утешением — стал последней каплей. Внутри нее что-то оборвалось, и по телу прокатилась волна судорожной дрожи. Спазм наслаждения, столь сильный, что он граничил с болью, вырвался из самой ее сути. Ее крик, подавленный членом во рту, превратился в глухой, вибрирующий стон, который, казалось, сотряс все ее существо. Ее ногти впились в мох, тело выгнулось, напряглось, а затем безвольно обмякло, полностью отдавшись конвульсиям, которые ее сотрясали. Орк позади нее, почувствовав, как ее внутренности сжались вокруг него в пульсирующем ритме, издал короткий, торжествующий рев и, сделав еще несколько резких, глубоких толчков, излил в нее свое семя — обжигающе горячее и обильное. Его грубые пальцы впились в ее бедра, удерживая ее на месте, пока он с наслаждением заполнял ее. Орк спереди, чье дыхание стало тяжелее, ответил на ее судороги гортанным бормотанием. Его бедра дернулись в последний, самый глубокий толчок, и Гермиона почувствовала, как ее рот заполняется соленым, густым потоком. Инстинкт заставил ее сглотнуть, ее горло работало само по себе, подчиняясь базовой потребности выжить, смешивая унижение с порочным, темным удовлетворением. Он выскользнул из ее рта, и она, задыхаясь, уткнулась лицом в прохладный мох, ее тело все еще трепетало от отголосков оргазма. Тяжелая рука все так же лежала на ее голове, и теперь большой палец медленно, почти нежно, провел по ее виску, смахивая слезу. В этом жесте не было ни капли романтики. Это было признание. Одобрение дикого зверя, которое ценило ее стойкость и ее полную покорность. И в этом признании Гермиона нашла то, чего так отчаянно искала. Ее разум, всегда такой шумный, полный заклинаний, теорий и страхов, наконец-то умолк. Не потому, что был побежден, а потому, что был удовлетворен.