Секс в Мире Гарри Поттера

Библиотека Хогвартса была организована в предвечернюю дремоту. Пыльные лучи солнца тянулись сквозь высокие витражные окна, окрашивая стены древних фолиантов в теплые тона. Джинни Уизли сидела за одним из дубовых столов, уткнувшись в книгу по зельеваренню, но не видя ни строчки. Вся ее внимательность была прикована к одной, совершенно неожиданной и смущающей проблеме. Под складками ее школьной мантии предательски выпирала плотная выпуклость. Стояк. Термин, знакомый ей по шепоткам в мужском купе вагона «Хогвартс-экспресс», но уж никак не относящийся к ней самой. До этого утра. А вопрос «откуда?» повисал в воздухе риторическим и наивным. Она знала откуда. Любопытство — вот ее проклятье. Находка в заброшенной лаборатории на чердаке Барроу, странные схемы, подписанные «Механо-алхимические трансмутации: Нет ничего невозможного». И пара пыльных устройств, похожих на странные медицинские инструменты. Это была машина, созданная каким-то эксцентричным предком, возможно, тем самым дядей, о котором в семье предпочитали не говорить. И Джинни, движимая азартом и духом противоречия, решила… испытать ее. Ради интереса. Теперь этот «интерес» плотной волной приливала к низу живота, заставляя кровь пульсировать в висках и в том самом, новом, механическом органе, который отзывался на каждую ее мысль. А мысли были о Гермионе. Гермиона Грейнджер, ее подруга, эталон ума и рациональности, в этот момент ходила между стеллажами в нескольких шагах от нее. Она искала какую-то редкую книгу по древним рунам, и каждое ее движение было пыткой для Джинни. Особенно когда Гермиона, дотягиваясь до верхней полки, встала на цыпочки, и ткань ее мантии натянулась, обрисовывая округлости ее упругой, чуть пухлой задницы. Джинни сглотнула комок в горле. Ее рука инстинктивно полезла в карман, где лежала маленькая фиалка с розоватой, мерцающей жидкостью. Не думать. Просто сделать. Иначе сойдет с ума. Она дрожащими пальцами вытащила флакон. Это было зелье возбуждения, одно из тех, что она тайком сварила на прошлой неделе, тоже «ради интереса». Теперь этот интерес приобретал совсем иной, опасный окрас. Гермиона, удовлетворенно найдя нужный том, обернулась и направилась к столу. «Иду спать, Джин, уже почти комендантский час», — прошептала она. В этот момент Джинни вскочила, делая вид, что тоже собирается. Она подошла к Гермионе вплотную, будто желая прошептать что-то на ушко. — Подожди, я кое-что нашла, — голос Джинни звучал хрипло. Прежде чем Гермиона успела понять что-то, Джинни ловко, под вздох удивления, открыла фиалку и выплеснула содержимое себе на ладонь. Жидкость была теплой и пахла медом и амброзией. Затем, притворяясь нежной, она провела мокрой рукой по шее подруги, по нежной коже за ухом, имитируя шутливый, фамильярный жест. Эффект был мгновенным. Гермиона вздрогнула, как от удара током. Ее глаза, широко распахнутые от непонимания, потемнели. Легкий румянец залил ее щеки, дыхание стало сбивчивым. Она отшатнулась, но не для того, чтобы убежать, а чтобы опереться о стол, чувствуя, как по ее телу разливается сладкий, тяжелый жар. Ее губы приоткрылись, чтобы излить поток вопросов, упреков, призывов к здравому смыслу. Но звук так и не родился. Джинни, ослепленная собственным желанием и видом покрасневшей, сбитой с толку подруги, не дала ей и слова вымолвить. Она резко наклонилась вперед и поймала ее губы своими. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй, а властный, требовательный, полный отчаянной жажды. Искушка зелья на ее собственной коже смешивалась с пьянящим ароматом, исходящим теперь от кожи Гермионы. Гермиона издала подавленный, глухой звук протеста. Ее руки уперлись в грудь Джинни, пытаясь оттолкнуть ее. Пальцы сжались в кулаки, впиваясь в ткань мантии. Разум, ее верный защитник, кричал о недопустимости, о безумии происходящего. Но зелье работало безотказно — ее собственное тело предавало ее, отвечая на поцелуй трепетным ответным движением губ. Тепло, разливающееся по жилам, превращалось в огонь, который выжигал логику, оставляя лишь сырую, животную потребность. Пока ее рот был занят поцелуем, руки Джинни не бездействовали. Одна все еще сжимала пустой флакон за спиной Гермионы, прижимая ее ближе, а другая скользнула вниз. Пальцы нашли пояс юбки, нащупали пуговицу и молнию. Металлический звук шипения молнии прозвучал невероятно громко в звенящей тишине библиотеки. Гермиона снова попыталась вырваться, ее тело напряглось в последнем усилии воли. «Джинни… нет… стой…» — прошептала она, разрывая поцелуй, но ее голос был слабым, прерывивым. Но Джинни уже не могла остановиться. Ее пальцы, все еще влажные от остатков зелья, коснулись обнажившейся кожи на бедре Гермионы, и та вздрогнула, как от ожога. Это прикосновение, грубое и нежное одновременно, стало последней каплей. Воля Гермионы, подточенная волшебным эликсиром и шокирующим, но желанным вторжением, дрогнула и рассыпалась в прах. Напряжение покинуло ее тело. Руки, которые только что отталкивали, разжались и обвились вокруг шеи Джинни, втягивая ее глубже в поцелуй. Ее собственные пальцы впились в рыжие волосы подруги, сдавливая, притягивая. Тихий, сдавленный стон вырвался из ее груди — стон не протеста, а капитуляции и пробуждающейся страсти. Она перестала сопротивляться. Джинни, почувствовав эту окончательную сдачу, воспряла духом. Ее пальцы, все еще влажные от зелья, рванули юбку вниз, обнажая бедра, а затем и самое сокровенное. Кожа Гермионы горела, и Джинни почувствовала ладонью влажное тепло, исходящее от нее. Ее собственное, новоприобретенное и совершенно незнакомое желание пульсировало в такт бешеному сердцебиению, требуя продолжения. Она оторвалась от губ Гермионы, чтобы перевести дух, и ее взгляд упал на ее грудь. Дрожащая рука потянулась к пуговицам блузки, с трудом справляясь с задачей, пока наконец ткань не расстегнулась, обнажив простой хлопковый лифчик. Джинни, не в силах ждать, просто запустила руку под ткань, заполнив ладонь упругой, теплой грудью. Ее большой палец провел по твердеющему соску, и Гермиона выгнулась от прикосновения, тихо ахнув. В этот момент Джинни прижалась к ней всем телом. Твердая, налитаяся выпуклость под ее мантией уперлась в горячую, влажную плоть между бедер Гермионы. Джинни, движимая инстинктом, который был ей незнаком, но казался до боли естественным, наклонила бедра. Гермиона замерла. Ее глаза, затуманенные страстью, на мгновение расширились от осознания. Она почувствовала давление — странное, непривычное, пугающее и невероятно возбуждающее. Член, созданный алхимией и механизмом, медленно, с сопротивлением, начал входить в ее готовое, но тугое тело. Из ее губ вырвался тихий, прерывистый стон. Не боль, но шок от заполнения, от непривычного ощущения глубины. Ее пальцы впились в спину Джинни, цепляясь, ища опоры. — Ах… Джин… — прошептала она, и ее голос дрожал, смешивая отчаянную мольбу и одобрение. Джинни, чувствуя, как ее обхватывает влажная, тугая плоть, замерла на мгновение, захваченная вихрем новых ощущений. Ее рука все еще сжимала грудь Гермионы, палец продолжал водить по соску, заставляя ее все сильнее выгибаться навстречу. Каждый тихий, сдавленный стон, вырывающийся из губ Гермионы, каждый вздрагивающий выдох от прикосновения к ее груди заставлял член Джинни пульсировать и погружаться глубже. Она двигалась медленно, неуверенно, но с нарастающей жаждой, слушая самый искренний из всех возможных языков — язык тела своей подруги, которое, несмотря на первоначальный шок, теперь мягко и влажно принимало ее, отвечая на каждое движение ответной волной жара и сжимающимся объятием. Тихие стоны сменились громкими, влажными вздохами. Гермиона уже не пыталась их сдерживать. Ее голова была запрокинута, глаза закатились под веки, а рот был приоткрыт в немом крике наслаждения. Зелье и настойчивые толчки Джинни разожгли в ней огонь, который требовал выхода. — Да... Джинни, да! — ее голос, обычно такой четкий и собранный, теперь звучал хрипло и разбито, вырываясь с каждым толчком. Она сама начала двигать бедрами навстречу, ее тело полностью отдалось животному инстинкту. Ее пальцы, впившиеся в дубовую столешницу, побелели от напряжения. Другой рукой она сжала складку мантии Джинни, притягивая ее все ближе, глубже. Стук их тел, влажные хлюпающие звуки и прерывистое, тяжелое дыхание наполнили тихую библиотеку непристойной, волнующей симфонией. Джинни, глядя на то, как ее обычно сдержанная подруга превратилась в воплощение страсти, почувствовала новую, дикую волну возбуждения. Она прижалась губами к шее Гермионы, заглушая ее стоны своими поцелуями, чувствуя, как тот самый орган, что причинял ей сначала такую неловкость, теперь был орудием, дарящим невероятную власть и наслаждение. Она долбила ее киску с нарастающей силой, слушая, как крики Гермионы становятся все громче и отчаяннее. В этом хоре стонов и шуршания одежды не было места стыду или рациональности. Была только плоть, жар и всепоглощающая, темная страсть, разбуженная в самом сердце храма знаний.