Секс в Мире Гарри Поттера

Комната была такая же, как и её хозяйка — мятежная, хаотичная и душная от запаха дешёвой туалетной воды, сигарет и чего-то сладкого, возможно, разлитого коктейля. Фрея лежала на спине, раскинув руки, уставившись в потолок мутными глазами. Музыка глухо билась в её наушниках, но она уже не слышала слов — только тяжёлый, пьяный пульс, совпадающий с биением в висках. Дверь скрипнула. Она не сразу это осознала. Свет из коридора упал длинной полосой на грязный ковёр, разрезая темноту. Фрея лениво повернула голову, ожидая увидеть разгневанное лицо матери. Но нет. В дверном проёме стоял он. Барти. Тот, кого её мать, Беатриса Буш, с дурацкой, по мнению Фреи, гордостью называла своим «благоразумным и состоятельным» кавалером. Он был в своём обычном твидовом пиджаке, слишком плотном для этого тёплого вечера, а его волосы были аккуратно зачесаны, открывая слишком высокий и слишком бледный лоб. Его глаза, обычно притворно-добрые и скучные, теперь смотрели на неё иначе. Они были живыми, острыми, выхватывая из полумрака её растрёпанные волосы, майку, сползшую с плеча, и длинные голые ноги, вытянутые поверх одеяла. Фрея хмыкнула и сняла наушники. —Мамы нет. Ушла на ночную смену, — прохрипела она, пытаясь звучать презрительно, но получилось лишь пьяно и слабо. — Я знаю, — его голос был тихим, почти ласковым, но в нём не было тепла. Словно скрип двери в старой библиотеке. Он вошёл и мягко закрыл дверь за собой, отрезав их от остального мира. — Я пришёл проведать тебя, Фрея. Беатриса беспокоится. — А тебе-то что? — она попыталась сесть, опершись на локоть, но мир поплыл, и она снова грузно рухнула на подушку. Барти Крауч-младший не ответил. Он медленно пересёк комнату, его взгляд скользнул по плакатам с незнакомыми ему маггловскими музыкантами, по разбросанной одежде, по пустой бутылке из-под вина. Он подошёл к её кровати и, без приглашения, уселся на край. Пружины тихо вздохнули под его весом. Фрея почувствовала внезапный, трезвый укол страха где-то глубоко внутри, под толщей алкоголя. Но к нему, парадоксальным и пугающим образом, примешивалось другое чувство — жгучее, запретное возбуждение. Оно вспыхнуло вопреки всему: её отвращению к нему, страху, пьяной слабости. Он сидел слишком близко. Слишком неподвижно. Он смотрел на неё так, будто видел не пьяную строптивую девчонку, а что-то другое. Что-то ценное. Или добычу. А внешне... Чёрт, внешне он был чертовски сексуален. Это была не та уютная, домашняя привлекательность, которую искала её мать. Нет. Это было что-то острое, опасное и оттого невыносимо притягательное. Хищная худощавость его фигуры, проступающая под пиджаком, пронизывающий, почти безумный блеск в глазах, который она раньше принимала за скуку. — ...Ты можешь обратиться ко мне, Фрея, — его голос звучал натужно-сладко, как испорченный мёд. Он пытался натянуть на себя маску заботливого друга семьи, но она сидела криво, сползая с острых черт его лица. — Я понимаю, как многое изменилось в твоей жизни. Это трудно. Но твоя мать... Беатриса... — он произнёс это имя с лёгкой, почти незаметной паузой, будто пробуя на вкус что-то безвкусное, — ...она замечательная женщина. Я её очень люблю. Ложь висела в воздухе тяжёлым, удушающим запахом, более густым, чем дым от её сигарет. Фрея сквозь алкогольную пелену уловила эту фальшь, и её тошнило — и от вина, и от его слов. — И ты можешь считать меня... ну, почти отчимом, — он выдавил из себя, и его пальцы судорожно сжали край матраса. Фрея не слушала. Её взгляд блуждал по потолку, она ловила остатки кайфа, пытаясь удержаться в приятном забытьи, где не было этого человека с его ледяными глазами и дешёвыми уверениями. Она улыбнулась чему-то своему, глупому и далёкому. Тишина, последовавшая за его словами, стала вдруг громкой и колючей. Он перестал дышать. А потом выдохнул — резко, со свистом. — Ты вообще меня слышишь? — его голос сорвался с катушек притворного спокойствия, став тонким и ядовитым. — Я пытаюсь достучаться до тебя! Пытаюсь понять! Мой отец... — он почти выкрикнул эти слова, и в них впервые прорвалась неподдельная, старая, как мир, ярость, — ...моего отца за твои выходки хватил бы удар! Он бы отшлёпал мой зад ремнём так, что я бы несколько лет не мог сидеть! Он выбил бы дурь раз и навсегда! Комната замерла. Музыка в её наушниках окончательно стихла. Пьяный туман в голове Фреи рассеялся на секунду, пронзённый острым лезвием его гнева. И тогда она посмотрела на него. Прямо в его горящие безумием глаза. И медленно, вызывающе, сладострастно улыбнулась. Её губы растянулись в том самом порочном, бунтарском оскале, который сводил с ума местных мальчишек. — А я не против, — её голос был хриплым от выпивки, но каждое слово прозвучало на удивление чётко. Она намеренно обвела его фигуру томным, оценивающим взглядом, остановившись ниже пояса. — Чтобы ты меня отшлёпал, отчим. Воздух треснул. Маска добропорядочности слетела с его лица раз и навсегда, обнажив то, что скрывалось под ней все эти долгие месяцы притворства — голод, жажду власти, извращённое наслаждение от чужой слабости. Он не просто наклонился — он навис над ней, внезапно оказавшись между её ног, зажав её бёдра своими коленями. Одна его рука впилась ей в запястье, прижимая его к матрасу с такой силой, что кости затрещали. Другая рука, с теми самыми шрамами на костяшках, грубо схватила её за подбородок, заставляя смотреть вверх, на него. — Что? — прошипел он, и его дыхание обожгло её губы. В его глазах плясали демоны. — Ты думаешь, это игра? Милая маленькая провокация распутной девочки? Его пальцы впились в её кожу так, что должны были остаться синяки. — Я покажу тебе, что такое настоящая порка. Не та, что оставляет несколько красных полосок. Та, что выжигает непокорность дотла. Та, после которой ты забудешь, как дышать. Забудешь своё имя. Будешь помнить только мою руку. И только мой голос. Он прижался к ней всем телом, и она почувствовала его напряжённую, жёсткую мускулатуру сквозь ткань пиджака, почувствовала опасную, животную силу, которую он так тщательно скрывал. — Ты этого хотела, ведь так, Фрея? — его губы почти коснулись её уха. — Хотела, чтобы кто-то сильный наконец-то приструнил тебя? Чтобы положил тебя на колени и выбил всю дурь из этой прекрасной головы? Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как свинец. Они должны были испугать её, заставить затрепетать, сжаться от страха. И страх был — острый, холодный, пронизывающий пьяную дурманую завесу. Но он лишь подлил масла в огонь, пылавший глубоко в её низу живота. Его ярость была не абстрактной угрозой. Она была физической, осязаемой. Рука, сжимавшая её запястье. Колени, зажавшие её бёдра. Всё его тело, напряжённое и доминирующее, было ответом на её вызов. И это был именно тот ответ, которого её мятежная, ищущая острых ощущений душа жаждала всегда. Вместо того чтобы вырываться, Фрея выгнула спину, её тело невольно потянулось к источнику этой опасности. Мутный взгляд прояснился, в нём вспыхнул тот самый вызывающий, порочный огонёк. — Да, — выдохнула она, и её голос, всё ещё хриплый, приобрёл новую, влажную, сладострастную интонацию. Её улыбка стала ещё шире, ещё более развратной. Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда от пляшущих в них демонов. — Я этого хотела. Хочу. Она сделала паузу, давая словам просочиться в него, ударить по тому же тлеющему внутри адскому пламени, что горело и в ней. — Но зачем останавливаться на шлепках, отчим? — она намеренно сделала ударение на слове, превратив его в похабную ласку. — Если уж выбивать из меня дурь... то выбей её до конца. Всю. До самой последней капли. Она потянулась к нему, её свободная рука скользнула по грубой ткани его пиджака, чувствуя стальную напряжённость мышц под ней. — Выбей... или, может... выеби. Воздух снова треснул, но на этот раз от животного, низкого рычания, сорвавшегося с его губ. Маска сорвалась окончательно, и то, что открылось взгляду Фреи, было уже не просто гневом или раздражением. Это была первобытная, ничем не сдерживаемая жажда обладания и разрушения. Его рука отпустила её подбородок и вцепилась в её растрёпанные волосы, резко запрокинув её голову назад, обнажив уязвимую линию горла. — Молчи, — прошипел он, и в его голосе не осталось ни капли притворства, только грубая, не приукрашенная сила. — Ты не представляешь, о чём просишь, глупая девочка. Ты играешь с огнём, который тебя испепелит. Но его тело говорило об обратном. Оно всем своим видом кричало, что её слова стали тем самым спичкой, брошенной в бочку с порохом. Он прижался к ней ещё сильнее, и она ощутила его возбуждение — жёсткое, требовательное, безжалостное — через слои ткани. Это был окончательный и бесповоротный ответ на её провокацию. — Хорошо, — его губы коснулись её шеи, не поцелуй, а скорее укус, обещание боли и наслаждения. — Хорошо, Фрея. Ты получишь всё, что заслуживаешь. И всё, о чём просила. Я выбью из тебя всю дурь.Каждую чертову частицу. Пока ты не забудешь, кто ты. Пока не будешь помнить ничего, кроме меня. Его рука потянулась к её майке, и ткань с треском поддалась его усилиям. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но его взгляд был ещё горячее. Это был взгляд хищника, наконец-то получившего право на свою добычу. Его хриплый хмык прозвучал прямо над её лицом, горячее дыхание смешалось с запахом алкоголя и её духов. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по обнажённой коже, и Фрея почувствовала, как по телу пробежала новая, ещё более мощная волна возбуждения, смешанная со стыдом и страхом. — Ну что, моя маленькая бунтарка, — его голос был низким, густым, как смола. — Готова получить свой урок? Он не стал медлить. Его пальцы вцепились в тонкую ткань её юбки, и с резким звуком рвущейся ткани сорвал её с неё, отбросив в тёмный угол комнаты, где грудами лежала её же разбросанная одежда. Фрея инстинктивно попыталась свести ноги, но его колени уже надежно зафиксировали её бёдра, не оставляя ни шанса на сопротивление. Затем его руки переключились на собственную одежду. Он сбросил тот самый твидовый пиджак, символ его притворной респектабельности, и он грузно упал на грязный ковёр. Галстук был стянут одним резким движением. Пуговицы рубашки расстёгивались с методичной, почти ритуальной точностью, обнажая худощавое, но с рельефными, жилистыми мышцами тело. Шрамы, бледные полосы на бледной коже, рассказывали истории, о которых Фрея могла только догадываться. Фрея заворожённо смотрела на него, её пьяный туман окончательно рассеялся, смытый ледяным ужасом и обжигающим желанием. Для неё он был не просто мужчиной. Он был старше, опытнее, опаснее. Он был из того мира, о котором она только слышала в своих самых тёмных фантазиях. Ей было всего восемнадцать, а его жизнь, его ярость, его скрываемая сущность казались ей такими древними, такими всепоглощающими. Она кусала свою опухшую от поцелуев и алкоголя губу, пытаясь подавить сдавленный стон, рвущийся из груди. Её взгляд блуждал по его телу, задерживаясь на напряжённых мышцах пресса, на тёмной линии волос, уходящей под ремень, который он теперь расстёгивал с неторопливой, пугающей уверенностью. Он видел её взгляд. Видел, как её грудь быстро вздымается, как зрачки расширены не только от хмеля, но и от страха и предвкушения. Уголок его рта дёрнулся в кривой, безрадостной ухмылке. — Смотри, — прошипел он, окончательно освобождаясь от последней одежды. Его тело было воплощением той же опасной энергии, что и его взгляд — худощавое, собранное, с жилистой силой, готовой к действию. — Смотри и запоминай, кто теперь будет решать, что тебе можно, а что нельзя. Забудь о тех мальчишках. Они не знают, что делать с такой... испорченной девочкой, как ты. Он снова навис над ней, и теперь уже ничто не мешало коже касаться кожи. Холодный воздух сменился обжигающим жаром его тела. Фрея ахнула, чувствуя его грубые ладони на своих бёдрах, его вес, прижимающий её к матрасу. — Ты вся дрожишь, — он провёл пальцем по её щеке, и это прикосновение было одновременно и жестоким, и поразительно нежным. — Это страх? Или предвкушение? Фрея вздохнула, её дыхание прерывистое и горячее. Его прикосновение, грубое и властное, заставило её кожу гореть, а внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел желания. — Предвкушение, — выдохнула она, закатывая глаза от нахлынувшего ощущения. Её голос дрожал, но в нём звенела вызов. Она искала его взгляд, пьяная от своей смелости и его близости. — И возбуждение... От вас... Папочка? Последнее слово она произнесла намеренно томно, растягивая гласные, превращая его в грязный, интимный намёк. Она видела, как дрогнул его скулый мускул, как сузились и без того горящие глаза. Ответ не заставил себя ждать. Резкий, оглушительный шлепок обжёг её нежную кожу. Боль, яркая и моментальная, отозвалась горячей волной во всём теле, заставив её ахнуть и непроизвольно выгнуться навстречу его ладони. — Нееет, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной сталь, что по её коже побежали мурашки. Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха. — Будешь называть меня «Хозяин». Поняла? Всё остальное — для испорченных девочек, которые не знают своего места. А ты скоро узнаешь. Фрея замерла, переваривая его слова. Боль пульсировала на её ягодице, но странным образом лишь разжигала огонь внутри. В её голове пронеслись обрывки мыслей: о власти, о подчинении, о том, как она сама загнала себя в эту ловушку и теперь не хотела из неё вырываться. Медленная, непослушная улыбка тронула её губы. Вызывающая. Порочная. Полная принятия. — Я... я хочу вас, Хозяин, — прошептала она, и на этот раз в её голосе не было ни намёка на насмешку. Была лишь голая, животная правда желания и смирения, которое было слаще любой победы. Это признание, казалось, удовлетворило его. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное и триумфальное. — Умная девочка, — проворчал он, его пальцы всё ещё впивались в её кожу, оставляя обещающие синяки. — Но одного слова мало. Пора переходить к первому уроку. Он отстранился от неё, ослабив хватку, но его властная энергия по-прежнему заполняла собой всё пространство комнаты, прижимая её к матрасу невидимым грузом. — На колени, — скомандовал он, и в его голосе не было места для возражений. Он указал на пол между его ног. — И будешь работать своим прелестным ротиком. Покажи, на что способна моя маленькая бунтарка, когда её ставят на место. Сердце Фреи бешено заколотилось, смесь унижения и пьянящего возбуждения ударила в голову. Она медленно, словно в трансе, сползла с кровати. Колени коснулись холодного, грубого ворса ковра. Позади неё пульсировала горячая полоса от его шлепка, напоминая о его власти. Он удобно устроился на краю кровати, его ноги были расставлены. Его член, твёрдый и требовательный, был прямо перед её лицом. Он смотрел на неё сверху вниз, его взгляд был тяжёлым и оценивающим, как у скульптора, готового работать с глиной. Фрея сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Она не была неопытной, но этот... этот был другим. Это был не пьяный подросток в подворотне. Это был экзамен. Испытание. Она наклонилась вперёд, её растрёпанные волосы упали на лицо. Первое прикосновение её губ к его горячей коже заставило его резко выдохнуть. Затем её язык лизнул напряжённый ствол, медленно, почти нерешительно, пробуя его на вкус — солёный, мужской, опасный. Но нерешительность длилась недолго. Её природная дерзость, её желание доказать, что она лучшая, что она может его удовлетворить, взяли верх. Она взяла его в рот глубже, её губы плотно обхватили его, её голова начала ритмично двигаться. Одна её рука легла на его бедро, впиваясь ногтями в ткань брюк, другая нашла его яйца и нежно сжала. Она работала активно, умело, с какой-то отчаянной, отчаянной страстью, как будто от этого зависела её жизнь. Приглушённые звуки, влажное тепло её рта, её полная отдача — всё это было намного лучше, чем он мог предположить. Над ней раздался низкий, хриплый хмык. Его рука опустилась на её голову, не толкая и не направляя, просто лежа там, тяжёлая и властная, как корона. — Так-так... — его голос прозвучал глухо, с одобрением, смешанным с язвительной насмешкой. — Так я и знал. Такая примерная, невинная девочка на глазах у мамочки... А на деле — настоящая шлюшка. Которая прекрасно, просто блестяще умеет сосать член. Сколько их уже было, а? Сколько пацанов кончали в этот грязный ротик, пока твоя мать верила в твою невинность? Его слова были грубыми, унизительными, но каждое из них, как кнут, лишь подстёгивало её, заставляя двигаться быстрее, отдаваться полностью. В его оскорблениях была своя, извращённая правда, и она сжигала остатки её стыда, превращая их в топливо для её позорного возбуждения. Она лишь глубже взяла его в рот, в ответ на его слова издав сдавленный, согласный стон. Она была его шлюхой. Его собственностью. И в этот момент это было единственное, что имело значение. Её усердие, её полная отдача, казалось, лишь разжигали в нём нечто тёмное и неконтролируемое. Тот самый зверь, которого он так тщательно скрывал под маской благопристойности, сорвался с цепи. Низкое, одобрительное ворчание сменилось резким, животным рыком. Его пальцы, до этого лежавшие на её голове просто как символ власти, внезапно впились в её растрёпанные волосы, сжимая их в тугой кулак у самых корней. Острая, отчётливая боль пронзила кожу головы, заставив её застонать — но стон этот был заглушён его членом, глубоко вошедшим в её горло. — Вот так, шлюха, — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый и прерывистый. — Глотай. Принимай всё, как должна. Он больше не позволял ей задавать ритм. Он сам его установил. Грубый, безжалостный, первобытный. Его бёдра двигались в коротких, резких толчках, трахая её рот с такой силой, что слёзы брызнули из её глаз и потекли по щекам, смешиваясь с слюной. Каждый раз, когда он входил глубоко, её гортань сжималась в спазматическом рефлексе, и она давилась, её тело напрягалось в борьбе за глоток воздуха. Мир сузился до этого: до жгучей боли в коже головы, до удушья, до солёного вкуса его кожи и её собственных слёз, до влажного хлюпающего звука, заполнившего комнату. Её руки беспомощно упали на его бёдра, цепляясь за них, не в силах оттолкнуть, а лишь пытаясь найти хоть какую-то опору в этом бурном море насильственного наслаждения. Он смотрел на неё сверху, его глаза горели мрачным, триумфальным огнём. Он видел её беспомощность, её покорность, её испорченную, доведённую до предела красоту. И это зрелище было для него мощнее любого наркотика. — Да-да, вот так, — он шипел, его дыхание сбилось. — Ты вся в слезах, вся в соплях... И всё равно сосёшь. Потому что ты создана для этого. Для того, чтобы её благоразумный кавалер использовал этот грязный ротик, как захочет. Каждое его слово, каждый грубый толчок заставляли её внутренности сжиматься от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения. Она была вещью. Инструментом для его удовольствия. И в этом унижении была своя, извращённая свобода. Его рычание стало глубже, хватка в её волосах — почти невыносимой. Фрея чувствовала, как его тело напряглось в последнем, мощном спазме. Горьковатая, густая теплота хлынула ей в горло, заставляя снова и снова давиться, но его железная хватка не отпускала, заставляя принять всё до последней капли. Он издал низкий, животный стон, и его толчки стали медленнее, глубже, пока он не затих, всё ещё держа её в неподвижности. Прошло несколько тяжёлых, прерывистых секунд. Воздух был густым от запаха секса, пота и власти. Наконец, он отпустил её волосы. Фрея отшатнулась, отчаянно хватая ртом воздух, слёзы ручьями текли по её воспалённым щекам. Подбородок и губы были влажными и липкими. Она пыталась откашляться, тело содрогалось от пережитого потрясения. Он наблюдал за ней с холодным, безразличным удовлетворением хищника, сытого после удачной охоты. Его дыхание выравнивалось. Он медленно, почти лениво, потянулся к комоду, где валялась пачка её сигарет, достал одну и прикурил, не спуская с неё взгляда. Дым окутал его резкие черты лица призрачным ореолом. — Глотай, — скомандовал он коротко, его голос был хриплым, но уже обрёл привычную ледяную властность. — Я не люблю, когда моя сперма пропадает зря. Фрея, всё ещё дрожа, сглотнула остатки, чувствуя свой собственный унизительный вкус на языке. Её тело было разбитым, горло горело огнём, но где-то глубоко внутри тлел тот самый огонь, который он так яростно разжигал. Он сделал медленную затяжку, выпустил дым колечком и указал на кровать пальцем, держащим сигарету. — На кровать. Животом вниз. Приказание прозвучало спокойно, но с той неоспоримой интонацией, что не терпела возражений. Фрея, почти не думая, повиновалась. Её движения были неуверенными, пьяными от смеси остатков алкоголя, шока и возбуждения. Она переползла на матрас и легла лицом в подушку, которая пахла ей самой — сигаретами и её дешёвыми духами. Теперь этот запах будет навсегда смешан с его запахом. Он не спешил. Слышно было, как он затягивается, как пепел падает на ковёр. Резкий, оглушительный шлепок обжёг щёчку. Фрея вздрогнула и тихо вскрикнула в подушку. Боль была острой, яркой, и снова, как и тогда, она отозвалась глухой, тёплой волной в самом низу живота. Он провёл ладонью по её разгорячённой коже, и его прикосновение было почти ласковым, если бы не контекст. — Растянутая, испорченная дырочка, — прошипел он с оттенком брезгливого восхищения. — Сколько же там этих мальчиков побывало, а? Сделали себе игрушку из того, что по праву должно принадлежать мужчине. Его слова жгли сильнее, чем его ладонь. Фрея закусила губу, чувствуя, как по её щекам растекается румянец стыда. Он был прав. И эта правда, произнесённая его грубым, презрительным голосом, была невыносимо унизительна и возбуждающа одновременно. Он бросил окурок в пепельницу на полу и снова навис над ней. Его руки грубо раздвинули её ноги ещё шире, обнажая её полностью. Один его палец грубо, без прелюдий, проник в неё, проверяя, оценивая готовность. Фрея застонала в подушку, её тело непроизвольно прогнулось. — Всё готово для меня, — констатировал он, и в его голосе звучало мрачное удовлетворение. — Шлюшка ждёт своего хозяина. Затем его руки легли на её бёдра, его вес придавил её. Огромный, всё ещё влажный от её слюны член упёрся в её вход. Он был твёрдым, почти каменным, и пульсировал у самой её плоти. Он не стал входить медленно. Один резкий, мощный толчок — и он вошёл в неё до конца, разрывая своим размером и грубостью всё на своём пути. Фрея закричала — не крик боли, а глухой, захлёбывающийся вопль, в котором смешались агония, шок и пограничное, животное наслаждение. Его тело на мгновение замерло, давая ей почувствовать всю его полноту, всю безжалостную реальность его внутри себя. А затем он начал двигаться. Его ритм был неистовым, животным. Это не было любовью или даже просто сексом. Это было наказание. Это было завоевание. Каждый толчок был грубым, доходящим до самой шейки матки, выбивая из неё остатки воздуха, мыслей, сопротивления. Его пальцы впивались в её бёдра, прижимая её к себе, не оставляя ни миллиметра для отступления. — Вот кто ты теперь, — его голос, хриплый и прерывистый, рубил такт его движениям. — Моя. Вещь. Моя. Испорченная. Игрушка. Фрея не могла ответить. Её мир сузился до скрипа кровати, до его тяжёлого дыхания у самого уха, до влажных звуков их тел, до всепоглощающего ощущения заполненности и жгучей боли, которая с каждым движением превращалась во всё более неистовое, запретное удовольствие. Он трахал её с яростью человека, который месяцы сдерживался, и теперь все его скрытые желания, вся его тёмная сущность вырвались наружу. И она, своей провокацией, своей «испорченностью», сама дала ему на это разрешение. Её тело, вопреки её унижению, отзывалось ему. Внутри всё сжималось вокруг него, с каждым толчком накрывая новые волны огненного экстаза. Её стоны стали громче, отчаяннее, она уже не кричала в подушку, а повернула голову набок, её глаза были закачены, на губах выступила слюна. Он видел её реакцию, видел, как её тело предательски выдаёт своё наслаждение, и это лишь злило и возбуждало его ещё сильнее. — Да, кончай, шлюха, — прошипел он, его движения стали ещё резче, ещё беспощаднее. — Кончай от того, как её приструнивает тот, кому она по праву принадлежит. Его слова стали тем последним спусковым крючком. Волна накрыла её с такой силой, что её сознание помутнело. Всё её тело содрогнулось в немом крике, судорожно сжимаясь вокруг него, выжимая из себя последние капли этого горького, позорного, ослепительного наслаждения. Её оргазм, казалось, подстегнул и его. С низким, хриплым рыком он вогнал себя в неё в последний, глубокий раз и замер, изливаясь в неё горячими потоками. Его пальцы впились в её плоть так, что наутро точно останутся синяки. Он пролежал на ней ещё несколько мгновений, его тяжёлое дыхание горячим паром обжигало её шею. Затем он медленно, почти с неохотой, выскользнул из неё и поднялся. Фрея лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из её растянутой, болезненной вагины. Вся комната, вся её реальность была наполнена им. Его запах, его следы на её коже, его семя внутри. Он молча одевался, приводя себя в порядок с той же методичной точностью, с которой раздевался. Твидовый пиджак снова скрыл его хищную фигуру. Он поправил волосы. Затем он подошёл к кровати и посмотрел на неё сверху. Его глаза снова стали ледяными, но теперь в них читалось новое, безраздельное право собственности. — Убирайся, — сказал он тихо, его голос снова был гладким и опасным, как скользкий камень. — Прими душ. Приведи себя и эту конуру в порядок до возвращения твоей матери. Он повернулся и направился к двери, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными, уверенными. Ручка двери скрипнула. — И запомни, Фрея, — он произнёс это, уже стоя в дверном проёме, не оборачиваясь. — Наш урок только начался. В следующий раз я проверю, насколько хорошо ты усвоила материал. Дверь закрылась. Щель света исчезла. Фрея осталась лежать в темноте, одна, вся в боли, в его запахе и в сокрушительном, всепоглощающем осознании того, что её мятеж нашёл, наконец, того, кто был сильнее. И её душа, парадоксальным образом, чувствовала не отчаяние, а странное, пугающее спокойствие. Она нашла своего Хозяина.