Секс в Мире Гарри Поттера

Следующая ночь началась не так, как предыдущие. Дверь в её апартаменты была приоткрыта, и изнутри доносился не свет камина, а тусклый, приглушенный свет нескольких свечей, отбрасывающий танцующие тени на стены. Воздух был густым и сладким от аромата ладана и всё той же лаванды. Филч, как всегда, стоял на коленях у порога, но его сердце колотилось в предвкушении чего-то нового, чего-то, что выйдет за рамки уже привычного унижения. — Войди, сквиб. Минерва стояла посреди комнаты. Но на этот раз на ней не было ни строгого пеньюара, ни намёка на домашнюю одежду. Её тело было облачено в нечто совершенно иное: корсет из черной кожи, подчеркивающий её и без того стройный стан и приподнимающий грудь, чулки с ажурными подвязками и высокие, до колен, сапоги на каблуке, от которых её ноги казались бесконечно длинными. В одной руке она держала короткий хлыст, которым мягко постукивала по ладони другой. Она была воплощением власти. Не профессорской, академической, а древней, первобытной, женской власти. — Сегодня мы не будем читать и не будем убирать, — её голос был низким и вибрирующим, как струна. — Сегодня ты будешь моей игрушкой. Моим живым тренажером. Я устала трансфигурировать бездушные предметы. Сегодня я хочу практиковаться на тебе. Она медленно обошла его кругом, и он чувствовал её взгляд на своей спине, на своем затылке, словно она изучала материал. —Встань. Он поднялся на дрожащих ногах. — Разденься. Он поспешно, путаясь в застежках, выполнил приказ, снова чувствуя себя голым и беззащитным перед её облаченной в кожу силой. — Ложись на спину. Руки за голову. Не двигайся. Он лег на прохладный пол, и пыль, которую он сам же и вытирал, прилипла к его спине. Он смотрел на нее снизу вверх, на ее фигуру, очерченную на фоне свечного пламени, и чувствовал, как страх и возбуждение сковывают его еще сильнее. Она приблизилась и поставила каблук своего сапога ему на грудь, не надавливая, просто ощущая его учащенное, неровное дыхание. —Ты дышишь слишком громко, сквиб, — прошептала она. — Мешаешь концентрации. Затем она опустилась на колени рядом с ним, но не для того, чтобы коснуться его. Она взяла его тряпку, его старую, грязную тряпку, и бросила ему в лицо. —Понюхай. Понюхай запах своей работы. Запах пыли и послушания. Это твой натуральный аромат. Он, зажмурившись, вдохнул знакомый запах, смешанный теперь с запахом её кожи и кожи. — А теперь, — её голос прозвучал прямо у его уха, — забудь о себе. Твое тело сейчас принадлежит мне. Твоя задача — лежать и воспринимать. Её пальцы в кожаных перчатках скользнули по его груди, к животу, к внутренней поверхности бедер, но не касаясь его эрекции, игнорируя ее, словно ее не существовало. Она чертила на его коже узоры, то слегка царапая ногтями, то едва касаясь подушечками пальцев, доводя его до мурашек, до предсудорожного напряжения. А потом она поднялась и встала над ним, одна нога по каждую сторону от его туловища. Она медленно, с наслаждением, стала опускаться, позволяя ему чувствовать тепло и упругость своей кожи через тонкий материал чулок. Она опустилась так, что её промежность оказалась прямо над его лицом. Он мог чувствовать исходящее от неё тепло, тот самый влажный, животный аромат, который свел его с ума в коридоре, но теперь multiplied в тысячу раз — смесь её возбуждения, кожи и дорогого мыла. — Теперь, моя живая модель, — произнесла она свысока, и он увидел, как она смотрит на него сверху вниз, — я буду практиковаться. В концентрации. В контроле. Твой язык — мой инструмент. Твое дыхание — мой воздух. Ты — мой. Она опустилась ниже, позволив ему ощутить всей кожей лица её полные, упругие губы. Он застонал, и его горячее дыхание обожгло её. — Молчи, — она была неумолима. — И работай. Его язык, послушный и жадный, ринулся навстречу ей. Он лизал, сосал, впивался в неё с тем же рвением, что и в первую ночь, но теперь она полностью контролировала процесс. Она двигала бедрами, задавая ритм, то приближаясь к нему, то отдаляясь, заставляя его тянуться, ловить каждый момент, каждый миг близости. Она издавала тихие, сдавленные звуки удовольствия, но её руки были сцеплены на его груди, и она царапала его кожу, напоминая, кто здесь главный. Это была не ласка. Это было использование. Она использовала его лицо, его рот, его отчаянное, слепое обожание для своего удовольствия. Она терлась о него, находила нужные точки, guided его голову руками, и он был готов задохнуться, лишь бы не прекращать это, лишь бы чувствовать, как её тело сжимается от наслаждения где-то там, высоко над ним. И когда её дыхание участилось, а движения стали резче, она внезапно замерла, сжав его плечи так, что он вскрикнул от боли. —Стой. Не двигайся. Он замер, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно пульсируют у его самых губ. Она пережила оргазм, глядя на его покорное, залитое её соками лицо, и это было высшей точкой её доминирования. Через мгновение она поднялась, величественная и спокойная, словно только что прочитала блестящую лекцию. Она посмотрела на него, на его распухшие губы, на его глаза, полные слез и благодарности. —Неплохо, — оценила она, поправляя перчатку. — Для первого раза. В следующий раз постараешься лучше. Она повернулась и ушла в спальню, не оглядываясь, оставив его лежать на полу, липком от его пота и её выделений, с тряпкой на лице, которая теперь пахла не только пылью, но и ею. И он понимал, что это был самый счастливый момент в его жизни. Проходили дни, недели, стирая границы между реальностью и этим странным, извращенным ритуалом. Аргус Филч больше не был смотрителем. Он был тенью, существом, чья жизнь pulsated в промежутках между полуночными визитами. Его мир сузился до размеров её гостиной, до пространства между её ног, до звука её голоса, произносящего приказы. Сейчас он лежал на спине, как и всегда, на том самом ковре, который он сам вычистил до нитки. Но теперь его голова покоилась не на полу, а на небольшой бархатной подушечке, которую она однажды бросила ему со словами: «Чтобы твое убогое тело не так быстро затекало и не отвлекало меня». Это была единственная уступка, знак того, что его выносливость стала для неё ценным ресурсом. Его руки были закинуты за голову, ладони сцеплены в замок — поза, в которой он был абсолютно беззащитен. Он давно перестал дрожать. Теперь его тело было расслаблено, готовое, послушное. Он был инструментом в её руках, хорошо отлаженным и привычным. Она сидела на его лице, но не двигалась с яростью первых ночей. Теперь её движения были медленными, томными, почти ленивыми. Она читала. В одной руке она держала раскрытый фолиант, а другой время от времени перелистывала страницы. Локоть этой руки она опирала на его грудь, используя его как живую подставку. Её вес, её тепло, её влага — всё это было для него единственной реальностью. Его мир состоял из её запаха, её вкуса, мягкого бархата её половых губ, давивших на его рот, и ритмичного движения её бедер, таких микроскопических, что их могла уловить только его кожа. Он дышал ею. Его язык работал медленно, почти медитативно, не требуя приказаний. Он знал каждую складку, каждую реакцию её тела. Он чувствовал малейшее изменение в её дыхании, малейшее напряжение мышц и тут же подстраивался, усиливая давление или меняя ритм. Она не издавала звуков. Лишь изредка, когда он делал что-то особенно хорошо, раздавалось тихое, одобрительное «М-м…» поверх шелеста страниц. Для него это было высшей похвалой. Иногда она отрывалась от чтения. Её пальцы вцеплялись в его редкие волосы не для контроля, а просто так, словно это была ручка кресла. Она могла слегка надавить на его голову, прижимая его ещё ближе, глубже, и тогда он замирал, позволяя ей самой искать нужное ему давление, позволяя ей использовать его лицо, как она использовала бы подушку или свою руку. Он не смел кончить без разрешения. Его собственная эрекция, болезненная и игнорируемая, была частью наказания, частью служения. Его удовольствие было не в разрядке, а в этом бесконечном, растянутом во времени состоянии предвкушения и подчинения. В том, чтобы чувствовать, как её удовольствие нарастает медленно, неотвратимо, благодаря его неустанной работе. И когда она, наконец, откладывала книгу в сторону, и её тело внезапно обмякало, и тихий, глубокий вздох вырывался из её груди, он замирал, чувствуя, как её внутренности сжимаются в серии слабых, влажных спазмов вокруг его языка. Это был его финал. Его кульминация. Она медленно поднималась, оставляя его мокрым и опустошенным. Она могла провести носком сапога по его напряженному, забытому телу, вызывая стон, который он не в силах был сдержать. —Терпение, сквиб, — говорила она тогда, и в её голосе звучала легкая усмешка. — Твоя очередь еще не пришла. И уходила, оставляя его лежать в луже их общих соков, с лицом, блестящим от неё, и с телом, горящим от невыносимого, запретного желания. Он был её самым преданным рабом. И самым совершенным инструментом для её удовольствия. На следующую ночь воздух в гостиной пахнет иначе. Не ладаном и не лавандой, а чем-то резким, металлическим — запахом ожидания и невыполненного обещания. Филч стоит на коленях, но его поза не так покорна, как обычно. В ней — томительное, почти болезненное напряжение. Он знает. Сегодня что-то должно измениться. Она сидит в своем кресле, одетая в строгий халат, и наблюдает за ним поверх очков. Она не торопится. Она заставляет его ждать, смакуя каждую секунду его томления. — Подойди ближе, сквиб. Он подползает, упираясь лбом в пол у её ног. — Ты служил мне усердно, — начинает она, её голос лишён привычной насмешки, он ровный и оценивающий. — Твое терпение было… впечатляющим. Она проводит кончиком хлыста по его щеке, заставляя его вздрогнуть. — Но терпение должно быть вознаграждено. Иначе оно превращается в слабость. Встань. Он поднимается, его ноги подкашиваются. Она встает перед ним, и теперь они почти одного роста. Её пальцы скользят к пряжке его брюк. Он замирает, затаив дыхание. Его сердце колотится так громко, что, кажется, оглушает его. Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, расстегивает пряжку. Шипение молнии кажется ему самым громким звуком в мире. Грубая ткань спадает с его бедер, и он наконец предстает перед ней во всей своей жалкой, трепещущей наготе. Его плоть напряжена до предела, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — Ложись, — приказывает она, указывая хлыстом на пол перед камином. Он повинуется, падая на спину. Он ждет, что она снова использует его рот, его лицо, как всегда. Но она опускается на колени рядом с ним, а не над ним. Её рука в перчатке наконец-то, впервые за все эти недели, касается его. Не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы обхватить. Он издает сдавленный, почти животный звук. Её прикосновение — лед и пламень одновременно. Перчатка грубая, шершавая, и каждый её шов, каждая складка кожи отпечатывается на его гиперчувствительной плоти. Её движения точны, безжалостны и методичны. Она не ласкает его. Она изучает. Она контролирует самый сокровенный ритм его тела. — Смотри на меня, — приказывает она, и он закатывает глаза, пытаясь поймать её взгляд. — Я хочу видеть, как это происходит. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. Её пальцы сжимаются чуть сильнее, задавая новый, более быстрый темп. Он стонет, его бедра непроизвольно двигаются навстречу её руке. Он пытается сдержаться, пытается продлить этот миг, этот единственный миг её внимания, направленного исключительно на него, на его удовольствие. — Не смей, — шипит она, и в её голосе снова появляются стальные нотки. — Твое тело принадлежит мне. И я решаю, когда ты можешь кончить. Понял? — Д-да, мадам… — он захлебывается. Её движения становятся жестче, требовательнее. Она использует его, как используют ручной инструмент — эффективно, без лишних эмоций. Он чувствует, как нарастает волна, та самая, которую он сдерживал неделями. Она сметает всё на своем пути. Его мышцы сводит судорогой, пальцы впиваются в ковер, во рту пересыхает. И тогда она наклоняется к его уху. Её губы почти касаются его кожи, и она шепчет всего одно слово: — Кончай. Это приказ. Последний, сокрушительный удар по его воле. Его тело выгибается в немой судороге. Крик застревает в горле, превращаясь в хриплый, прерывистый стон. Волны pleasure, болезненные по своей силе, одна за другой прокатываются по нему, вымывая из него всё — стыд, страх, саму память о том, кем он был. Он лежит, беспомощный и опустошенный, глядя в потолок затуманенными глазами. Его тело бьет мелкая дрожь. Она снимает перчатку и бросает её ему на грудь. —Убери за собой, — говорит она с оттенком легкого презрения, вставая и поправляя халат. — И помой пол. Ты всё испачкал. Она уходит в спальню, оставив его лежать в луже его собственного унижения и экстаза. Он медленно подносит перчатку к лицу. Она пахнет кожей, его спермой и ею. Он прижимает её к губам, и по его щекам катятся тихие, безумные слезы. Это была не ласка. Это было окончательное завоевание. И для него это было совершенством.