Секс в Мире Гарри Поттера

Аргус Филч замер в полумраке заброшенного класса на четвертом этаже. Пыль, густая и сладкая, висела в воздухе, оседая на старые парты и его потрепанный пиджак. Он задержался здесь после обхода, привлеченный едва слышным шорохом. Но сейчас его внимание было приковано не к потенциальным нарушителям. Из-за двери кабинета трансфигурации вышла она. Минерва МакГонагалл. Но не та, которую видели все — строгая, собранная, с тугим пучком волос и неизменной строгостью во взгляде. Её волосы были слегка растрепаны, а на щеках играл легкий румянец. Она сняла очки и протирала их кончиком мантии, и на мгновение её лицо показалось ему уязвимым, почти мягким. Филч затаил дыхание. Он видел, как тонкая ниточка пота проложила путь по её виску и скрылась в вороте мантии. Он, чье обоняние было изощрено годами борьбы с грязью и скверной, уловил запах. Не просто запах старого пергамента и магических эликсиров, всегда окружавший профессоров. Это был терпкий, глубокий, женский аромат — смесь лаванды от саше в её гардеробе, острой пудры и чего-то третьего, животного и влажного, будто от долгой и напряженной работы. Его взгляд, обычно злой и колючий, стал томным. Он представил, как эта самая мантия, символ её власти и неприступности, смята на спинке стула в её кабинете. Как прядь седых волос прилипла к её влажной шее. Как её грудь, скрытая строгим покроем одежды, тяжело вздымается после произнесения сложнейшего заклинания, от которого воздух трещит и искрится. Его пальцы непроизвольно сжали тряпку, которую он всегда носил с собой. Шершавая ткань внезапно показалась ему кожей на её талии, упругой и не поддающейся под строгими слоями одежды. Он мысленно провел по швам её мантии, представляя, как расстегивает застежки одна за другой, обнажая не тело, а другую ее — ту, что прячется под маской профессора. Ту, что пахнет не магией, а теплой кожей, усталостью и потом. Он видел, как она провела рукой по горлу, сглатывая, и ему захотелось быть этой рукой, почувствовать под пальцами ровный пульс, прикоснуться к ключице, скрытой под бархатом. Миссис Норрис трулась о его ноги, но он не замечал кошки. Весь его мир сузился до этой женщины, до капли влаги на ее губе, которую она лизнула кончиком языка. Ему, вечно унижаемому, вечно высмеиваемому сквибу, захотелось не обладать ею — это было немыслимо. Ему захотелось служить ей. Упасть на колени в этой пыли и целовать краешек ее мантии. Дышать тем самым воздухом, что выдыхает она. Собрать капли ее пота с полированного стола ее кабинета и хранить как величайшую реликвию. Её взгляд скользнул по коридору и на секунду задержался на нем. Не видя, сквозь него, как всегда. Но в этот миг ему показалось, что в её глазах мелькнула не строгость, а усталая нега, и он готов был поклясться, что уголок её рта дрогнул в подобии улыбки, предназначенной только ему. Она надела очки, и заклинание рассеялось. Маска профессора вернулась на место. Она выпрямилась и твердым шагом пошла по коридору, её каблуки отстукивали властный, четкий ритм. Филч остался стоять в темноте, прижимая к лицу грязную тряпку, которая все еще пахла пылью и едва уловимым, ускользающим ароматом лаванды и ее пота. Его сердце бешено колотилось в груди, а внизу живота туго и по-хозяйски сжалась старая, знакомая тяжесть. Твердые, отмеренные удары каблуков Минервы МакГонагалл затихли в глубине коридора, растворившись в гулкой тишине замка. Но для Аргуса Филча этот звук продолжал отдаваться в висках, сливаясь с бешеным стуком его собственного сердца. Воздух, который он вдыхал, все еще был насыщен ею – терпкой смесью лаванды, пота и власти. Им овладела не мысль, а слепое, всепоглощающее побуждение. Он, крадучись, как тень, поплелся вслед за ней, прижимая к лицу тряпку. Его мир сузился до узкой полоски света под дверью её личной гостиной, до которой он добрался, затаив дыхание. Рука, привыкшая сжимать ручку метлы или вцепиться в загривок какого-нибудь несчастного студента, дрожала, когда он нажал на железную скобу. Дверь, вопреки ожиданию, поддалась беззвучно. Она не заперла её. В щель он увидел то, что сводило его с ума. Она стояла спиной к нему, у камина. Мантия была уже сброшена на спинку кресла, как он и представлял. Теперь на ней была только легкая блуза, и он видел, как влажная ткань прилипла к лопаткам, подчеркивая напряжение уставших мышц. Она снова провела рукой по шее, и этот жест свел Филча с ума. Он вошел. Скрип пола под его старой обувью заставил её обернуться. В её глазах мелькнуло не удивление, а мгновенная, холодная ярость. Рука потянулась к палочке. —Филч? — её голос был лезвием. — Что это значит? Немедленно выйдите! Но он уже пал на колени, как и желал тому назад несколько минут. Его глаза были полны обожания, преданности, граничащей с безумием. —Профессор… Минерва… — его голос сорвался на шепот. — Позвольте… позвольте служить вам. Он пополз к ней, не сводя с нее влажного взгляда. Гнев в её глазах сменился на секунду изумлением, а затем… любопытством. Она видела всё: его трясущиеся руки, болезненную напряженность в его позе, абсолютную, животную покорность. Её взгляд скользнул вниз, туда, где грубый материал его брюк безнадежно выдавал его агонию. Она медленно опустила палочку. — Служить? — её голос потерял сталь, в нем появились низкие, бархатные ноты, которые он никогда не слышал. — И как именно вы собираетесь это делать, мистер Филч? Он приник лицом к полу у её ног, вдыхая запах её кожи и пыли с пола. —Чем угодно. Всем. Я… я хочу вкусить вас. Собрать вашу усталость. Минерва МакГонагалл медленно, с театральной неспешностью, опустилась в кресло. Она откинулась на спинку, и тень от огня в камине играла на её строгих, но вдруг смягчившихся чертах. —Хорошо, — сказала она тихо, и в этом слове была не просьба, а приказ. — Покажите, на что способен ваш… язык. Снимите с меня эту усталость. Его пальцы, неуклюжие и дрожащие, потянулись к пряжке её туфель. Он разул её, с благоговением прикоснувшись к её ступне, затем ко второй. Потом его руки поползли вверх, к пряжке брюк. Он раздела её, помогая ей сбросить ставшую вдруг ненужной одежду, обнажая стройные, сильные ноги, а затем и влажную, плотную ткань нижнего белья. Он замер, завороженный, уткнувшись лицом в её лоно, дыша её густым, животным ароматом, в тысячу раз более сильным, чем в коридоре. Его язык, грубый и неумелый, принялся за работу с рвением неофита. Он лизал, сосал, впивался в неё с такой жаждой, будто умирал от жажды, а она была единственным источником влаги в мире. Он служил. Слушал её тихое, сдавленное дыхание, превращающееся в прерывистые вздохи. Её пальцы вцепились в его редкие волосы, не лаская, а контролируя, направляя его. — Довольно, — наконец произнесла она, и он замер, послушный. — Теперь повернись. Он не сразу понял. Но её взгляд, тяжёлый и полный властной усмешки, был устремлен на его всё ещё затянутые ремнём брюки. Дрожа, он повиновался, отстегнул пряжку, высвободив свое болезненно напряженное, давно не знавшее ласки тело. Он ожидал её прикосновения, но оно не последовало. Вместо этого раздался её тихий, властный смешок. —Я сказала — повернись. Осознание ударило его, как ток. Сгорая от стыда и невыносимого возбуждения, он опустился на колени перед креслом, оперся на него локтями и поднялся, подставив ей свою тощую, неприглядную плоть. Он зажмурился, ожидая унижения, боли. Но последовало лишь теплое, влажное прикосновение. Её язык, точный и безжалостный, ласкал его не там, где он ждал, а ниже, натягивая и вводя в самый сокровенный, темный вход его тела. Он вскрикнул от неожиданности и шока. Никто и никогда… Это было так грязно, так унизительно и так бесконечно сладко.Каждое круговое движение на ее языке было актом абсолютного доминирования. Он был полностью в ее власти, обнаженный, открытый, дрожащий. Его стоны, сдавленные и постыдные, наполняли комнату. Она управляла им, как инструментом. То ускоряя темп, то замедляя, то проникая глубже, заставляя его рыдать и молить о пощаде, которой не было. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бедра стекает слюна — её слюна, метка, которую она на него ставила. И когда он уже был на грани, она остановилась. —Теперь, — произнесла она хрипло, — моя очередь. Кончи мне в рот, сквиб. Это будет твоей единственной привилегией. Она встала перед ним на колени, отвела его голову назад и взяла его в рот. Её движения были не ласковыми, а жадными, требовательными. Она не ласкала, а забирала, выжимала из него всё, что он мог дать, с силой, от которой у него потемнело в глазах. Он видел её прищуренные глаза, смотрящие на него сверху вниз, полные презрения и удовольствия от его полной покорности. Его крик, когда он кончил, был беззвучным. Спазмы выворачивали его наизнанку, а она принимала всё, что он мог дать, не проронив ни капли. Потом она медленно поднялась, сглатывая, и посмотрела на него, лежащего в пыли у её ног, жалкого и опустошенного. Воздух гудел от напряжения и пах кожей, лавандой и чем-то металлическим — запахом абсолютной власти. Филч лежал на полу, его тело было разбитым сосудом, из которого выплеснули всё содержимое. Он видел её стройные ноги в чулках, неподалеку от своего лица, и чувствовал, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту и сладкое, унизительное изнеможение. Минерва МакГонагалл медленно вытерла уголок рта тыльной стороной ладони. Её глаза, холодные и оценивающие, изучали его распластанную фигуру без тени жалости. — Встань, — прозвучал приказ, резкий и четкий, как удар хлыста. Его мышцы не слушались. Он попытался подняться на дрожащие локти, но его тело было ватным. Она не стала повторять. Её туфля на каблуке мягко, почти ласково уперлась ему в плечо и перевернула его на спину. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя на себе её тяжёлый, пронизывающий взгляд. Он был полностью обнажен, в то время как на ней всё еще была та самая блуза, лишь слегка помятая, символ её неприкосновенности и его ничтожности. — Ты думал, это всё? — её голос был тихим, но от этого лишь более опасным. Она наклонилась над ним, и прядь седых волос выскользнула из строгой прически, коснувшись его щеки. Он замер, затаив дыхание. — Ты получил свою маленькую награду. Исполнил своё жалкое желание. Но служение только начинается. Её рука скользнула вниз, по его груди, животу, и он вздрогнул, ожидая прикосновения к своему чувствительному, уже мягкому flesh. Но её пальцы обошли его, сжав с унизительной силой его яички. Боль, острая и внезапная, смешалась с остатками удовольствия. — Ты мой теперь, Аргус, — прошептала она, и её губы почти касались его уха. — Моя вещь. Мой сквиб. Ты будешь являться сюда, когда я позову. Ты будешь делать то, что я прикажу. Ты будешь стоять на коленях и ждать моего разрешения, чтобы коснуться меня. Понял? Он мог лишь кивнуть, его горло было сжато. — Я не расслышала. — Да… да, профессор… — просипел он. — «Да, мадам», — поправила она, слегка сжимая пальцы, от чего по его телу пробежала новая волна боли и странного возбуждения. — Да, мадам! Она отпустила его и выпрямилась. —А теперь ползи. Ползи и принеси мне мою палочку. Она упала у кресла. Это было самым изощренным унижением. Заставить его ползти на четвереньках, полностью обнаженным, мимо её сброшенной одежды, по полу, который, он знал, он сам мыл на прошлой неделе. Он пополз, чувствуя, как пыль прилипает к его потной коже. Его движения были неуклюжими, жалкими. Он поднял её палочку — гладкий, тёплый кусок дерева, источник её силы — и, не поднимая глаз, подал ей. Она взяла палочку, и её кончик лег под его подбородок, заставляя его поднять голову. —Завтра, ровно в полночь, ты будешь дежурить у моей двери. Не смей опаздывать. А теперь одевайся и исчезни. Ты начинаешь надоедать. Филч, всё ещё дрожа, попытался собрать свою робу. Его пальцы не слушались, путались в ткани. Он чувствовал её взгляд на своей спине, холодный и насмешливый. Наконец, он кое-как натянул на себя одежду, не смея повернуться к ней спиной. Он пятился к двери, как придворный перед королевой. — И, Аргус? — её голос остановил его уже в дверном проеме. — Пол в моей гостиной покрыт пылью. Завтра, перед тем как явиться, убери его. Без волшебства. Тряпкой и своими руками. Я хочу видеть, как ты работаешь. Он кивчал, выскользнул в коридор и прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Его тело ныло от боли и пережитого потрясения, его душа была разорвана на части и слеплена заново — теперь уже по её образу и подобию. Он потерся щекой о шершавый камень стены, и на губах у него появилась странная, почти безумная улыбка. Он был её вещью. Её сквибом. И в этом была его новая, извращенная, долгожданная цель.