Книга вторая: Между мостом и берегом

Неделя на «операционной базе» Рюджин текла по своим, новым законам. Они выработали рутину, странную, но работающую. Утром Рюджин вставала первой, топала на кухню и включала чайник. Йеджи просыпалась от этих звуков, лежа на диване, и несколько минут просто слушала: скрип крана, звон ложки о кружку, иногда — её тихое, хриплое покашливание. Потом вставала, шла в ванную, где на полочке теперь лежали рядом её зубная щётка и тюбик Рюджин с пастой «для чувствительных дёсен». Завтракали вместе. Чаще всего это была та самая гречка, яичница или быстросваренные пельмени. Йеджи перестала морщиться. Еда была топливом. А в этой новой реальности нужна была энергия. Днём Йеджи работала за кухонным столом, Рюджин либо уезжала на рейсы, либо копалась в гараже. Харин была связующим звеном — то рисовала рядом с мамой, то требовала, чтобы тётя Рю показала ей «как там мигают эти штуки» на плате. Вечером, уложив Харин (девочка теперь настойчиво просилась спать в кровати у Рюджин, и та, ворча, уступала), они оказывались вдвоём в тесной гостиной. Общались мало. Чаще молчали, каждая в своём телефоне или за своим делом. Но это молчание уже не было натянутым. Оно было усталым, общим, почти домашним. И именно в этой обстановке затишья случился инцидент. Не драматичный, но перевернувший всё с ног на голову. У Йеджи болела спина. Диван, несмотря на все одеяла, делал своё чёрное дело. В пятницу вечером, когда Рюджин, вернувшись с рейса, скинула куртку и потянулась, хрустнув позвоночником, Йеджи не выдержала. — У тебя тоже болит? — спросила она, растирая поясницу. — Спина? — Рюджин скривилась. — Вечный спутник. Особенно после долгого сидения за рулём. Ничего, пройдёт. Но на следующее утро Йеджи проснулась от острой, сковывающей боли. Она попыталась встать с дивана и вскрикнула — мышцы в пояснице свело так, что она не могла разогнуться. Рюджин, выходившая из ванной, замерла. — Что с тобой? — Спина… не могу встать, — сквозь зубы прошипела Йеджи, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Она была беспомощной, как младенец. Рюджин не сказала ни слова. Она подошла, опустилась на корточки рядом с диваном. Её лицо было серьёзным, без тени насмешки. — Где болит? Сильнее всего? — Здесь, — Йеджи ткнула пальцем в поясницу. — Скорее всего, защемило. Надо разогреть и расслабить мышцы. У меня есть мазь. И… — она запнулась, чего с ней почти никогда не случалось. — Я могу помассировать. Если, конечно, не против. Умею. Предложение повисло в воздухе. Массаж. От Рюджин. Её грубых, сильных рук. На своей спине. Йеджи почувствовала, как по телу пробежала смесь ужаса и странного, нездорового любопытства. Боль была сильнее. — Давай, — простонала она, уткнувшись лицом в подушку. Она слышала, как Рюджин ушла и вернулась, как открыла тюбик. Потом почувствовала, как край её пижамной футболки осторожно задрался. Холодный воздух коснулся кожи. Потом на поясницу легли тёплые, шершавые ладони, смазанные чем-то разогревающим и резко пахнущим. Первое прикосновение заставило Йеджи вздрогнуть. Не от боли. От неожиданности этой близости. Руки Рюджин оказались не просто грубыми. Они были… знающими. Сильными, но не жестокими. Она начала медленно, с нажимом, разминать затвердевшие мышцы. — Расслабься, — тихо сказала Рюджин. Её голос прозвучал прямо над ухом, низко и как-то непривычно мягко. — Не сопротивляйся, иначе будет хуже. Йеджи попыталась. Она закрыла глаза, сосредоточившись на ощущениях. Боль отступала, сменяясь глубоким, почти болезненным, но целительным теплом. Руки двигались уверенно, находили узлы и зажимы, разглаживали их. Йеджи никогда не думала, что Рюджин может быть настолько… аккуратной. Настолько внимательной к чужой боли. Процесс длился минут десять. Последние минуты Рюджин просто втирала мазь, её движения стали почти поглаживающими. И в этот момент Йеджи совершила ошибку. От расслабления, от неожиданности, от этой неподдельной, практичной заботы — она издала тихий, непроизвольный звук. Что-то вроде вздоха облегчения, но окрашенного чем-то ещё. Чем-то смущающе интимным. Руки на её спине замерли. На секунду. Потом Рюджин быстро убрала их, как будто обожглась. — Всё, — сказала она, и её голос снова стал хриплым, отрывистым. — Должно полегчать. Теперь полежи, не вставай резко. Она встала, и Йеджи услышала, как она моет руки на кухне, дольше обычного. Потом шаги удалились в спальню, дверь прикрылась. Йеджи лежала, прижавшись лицом к подушке, чувствуя, как жар разливается не только по спине, но и по щекам, по шее. Её спина горела от мази, а в памяти горел тот её собственный, предательский звук. И реакция Рюджин. Та тоже что-то почувствовала. Что-то неловкое, лишнее. Что-то, что вышло за рамки простой медицинской помощи. Через полчаса, когда боль действительно утихла и Йеджи смогла осторожно сесть, Рюджин вышла из комнаты уже одетая для выезда. — Я на рейс. Ключ оставлю. Если что — звони. Харин в сад отвезишь? — Да, — кивнула Йеджи, не поднимая глаз. — Спасибо. За… за всё. — Не за что, — коротко бросила Рюджин и вышла, громко хлопнув дверью. Йеджи осталась одна. Запах мази витал в воздухе, смешиваясь с запахом кофе. Она прикоснулась к своей спине. Кожа там всё ещё была тёплой от её рук. Не от мази. Именно от прикосновений. Это была неловкость утреннего пробуждения в новом, опасном смысле. Пробуждения не от боли в спине, а от осознания, что границы между ними стёрлись ещё сильнее. Что теперь в их общий быт проникло нечто телесное, непосредственное. И это «нечто» оставило после себя не боль и раздражение, а странное, смутное тепло и тягостное, висящее в воздухе молчание.