Книга вторая: Между мостом и берегом

На следующий день после «инцидента с массажем» в квартире висело невидимое, но ощутимое напряжение. Рюджин вернулась поздно вечером, кивнула на пороге и сразу скрылась в ванной. Йеджи, притворявшаяся спящей на диване, слышала, как долго течёт вода. Когда Рюджин вышла, она прошла в свою комнату, не зажигая света, и дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком. Утро началось с делового, почти холодного общения. — Улучшилось? — спросила Рюджин, глядя не на Йеджи, а в окно, где шёл мелкий дождь. — Да, спасибо, — ответила Йеджи так же коротко, разливая кофе. — Хорошо. И всё. Завтрак прошёл в тишине, нарушаемой только звуками ложек и вопросами Харин. Казалось, они откатились на месяц назад, к тем временам, когда каждое слово было взвешено на весах недоверия. Но теперь это было хуже. Потому что раньше они были чужими. А теперь, после недели общего быта, после этого внезапного, интимного прикосновения, эта холодность была не естественным состоянием, а защитной реакцией. И обе это понимали. Йеджи было невыносимо. Ей нужно было пространство. Воздух. Выход. Но она не могла уйти в свою залитую квартиру. Она была заперта на этой «операционной базе» с её хозяйкой, которая теперь снова стала сдержанной и отстранённой. После обеда, когда Рюджин уехала по срочному вызову, а Харин спала, Йеджи не выдержала духоты маленькой квартиры. Она вышла на балкон. Он был крошечным, заставленным ящиками с инструментами и парой горшков с засохшей геранью. Но отсюда открывался вид. Не на парк или красивый проспект, а на задний двор их района. На ржавые гаражи, разбитую детскую площадку, сушилки с бельём, натянутые между домами. На крыши соседних пятиэтажек, покрытые чёрным рубероидом и спутниковыми тарелками. Вид был унылым, будничным, лишённым всякой поэзии. Вид с балкона Рюджин. Йеджи облокотилась о холодные перила и смотрела. Она пыталась представить, что видит здесь Рюджин каждое утро, выходя покурить. Не красоту, а функциональность. Гараж, где стоит её фургон. Дорогу, по которой она уезжает на работу. Крыши, которые она, возможно, чинила когда-то. Этот вид был отражением её жизни — суровой, практичной, без лишних деталей. И вдруг Йеджи поняла, что именно этот вид, эта «непоэтичность», даёт ей сейчас то, чего ей так не хватало, — спокойствие. Здесь не было ничего, что требовало от неё быть идеальной профессоршей Хван Йеджи. Здесь можно было просто быть. Уставшей женщиной со сведённой спиной, временно живущей на чужом диване. Никто на этом дворе не смотрел на неё осуждающе. Никто не ждал от неё блестящих лекций или безупречного материнства. Она простояла так, может, полчаса. Дождь прекратился, из-за туч выглянуло бледное солнце. В одном из окон напротив зажёгся свет, и Йеджи увидела, как женщина средних лет ставит на подоконник кастрюлю с супом остужаться. Обычная жизнь. Простая, непритязательная, не похожая на её прежнюю. Но в ней была своя, грубая правда. За спиной скрипнула дверь балкона. Йеджи обернулась. На пороге стояла Рюджин. Она уже вернулась. Стояла, засунув руки в карманы, и смотрела не на Йеджи, а на тот же самый двор. — Красиво, да? — хрипло спросила она, и в её голосе не было иронии. — Не то слово, — ответила Йеджи. — Но… честно. Рюджин кивнула, подошла, прислонилась к перилам рядом. Они стояли молча, плечом к плечу, глядя на ржавые гаражи и развешенное бельё. — Я тут обычно курю, — сказала наконец Рюджин. — Когда нужно подумать. Или не думать ни о чём. — А сейчас о чём думаешь? — рискнула спросить Йеджи. — О том, что завтра должны закончить просушку твоей квартиры. Можно будет начинать возвращаться. Слова были нейтральными, но в них прозвучала какая-то тяжесть. Возвращение означало конец этому вынужденному сосуществованию. Возвращение к прежним границам. К двум отдельным берегам. — Да, — сказала Йеджи. — Пора наводить порядок. — Порядок, — повторила Рюджин, как будто пробуя это слово на вкус. — У тебя с ним всегда хорошо получалось. Она повернулась к Йеджи. Лицо её было усталым, но спокойным. — Насчёт вчерашнего… — начала она и запнулась, что с ней случалось крайне редко. — Я не хотела тебя смутить. Это было… чисто технически. — Я знаю, — быстро сказала Йеджи. — И я благодарна. Это помогло. Они снова замолчали. Но теперь молчание было не колючим, а просто тихим. Общим. — Вид, конечно, не ахти, — пробормотала Рюджин, снова глядя вдаль. — Но зато свой. Предсказуемый. — В предсказуемости есть своё преимущество, — согласилась Йеджи. Рюджин посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то вроде удивления. Потом она тихо фыркнула. — Ну, профессор, пошла я чайник ставить. Замерзла тут, наверное. — Да, — сказала Йеджи, хотя ей совсем не было холодно. — Пойдём. Они вернулись в квартиру, в её тесноту и знакомые запахи. Напряжение не исчезло полностью, но оно растаяло, как утренний туман над этим самым двором. Осталось понимание. Понимание того, что они пережили не просто бытовую аварию. Они пережили неделю жизни на общей территории. И эта территория, с её унылым видом с балкона, с неудобным диваном и запахом «хэджангука», навсегда останется в их общей истории. Местом, где они были не соперницами, не чужими, а просто двумя людьми, вынужденными жить под одной крышей. И как-то справившимися с этим. Вечером, укладывая Харин, девочка спросила: — Мама, а когда мы вернёмся домой, тётя Рю будет приходить к нам в гости? Йеджи взглянула на Рюджин, стоявшую в дверях. Та пожала плечами, но в углу её глаза мелькнула искорка. — Конечно, солнышко, — сказала Йеджи. — Мы же теперь соседи. В какой-то степени. Рюджин не стала это отрицать. Она просто кивнула и ушла на кухню ставить чайник. А Йеджи поняла, что уже почти скучает по этому звуку. По этому виду с балкона. По этой странной, неудобной, но своей чужой квартире.