Книга вторая: Между мостом и берегом

Йеджи проснулась от непривычных звуков. Не от тихого гудения холодильника в её собственной квартире, а от тяжёлых, мерных шагов за тонкой стенкой, скрипа водопроводного крана и запаха… не кофе, а чего-то острого и пряного, похожего на суп. Она открыла глаза, и на секунду её охватила паника дезориентации. Потолок был другим — ниже, с трещинкой в углу. Свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал под незнакомым углом. Потом память вернулась: потоп, Рюджин, диван. Она была в чужой квартире. На чужом диване. Укутанная в одеяло, которое пахло ею. Йеджи осторожно села. В гостиной было пусто. Из-за двери в крохотную кухню доносилось шипение и звук помешивания ложкой. Она встала, поправила помятый халат и неуверенно шагнула к источнику звуков. В дверном проёме она замерла. Рюджин, спиной к ней, стояла у плиты. Она была в простой футболке и спортивных штанах, босиком. Её короткие, чуть взъерошенные волосы торчали в разные стороны. Она что-то варила в небольшой кастрюльке, и весь вид её — сосредоточенный, домашний, лишённый привычной брони из косухи и сарказма — был таким откровением, что у Йеджи перехватило дыхание. — Ты как? — не оборачиваясь, спросила Рюджин. Видимо, услышала её шаги. — Я… нормально, — прохрипела Йеджи. — А ты что готовишь в семь утра? — Не в семь, — поправила Рюджин, наконец повернувшись. Лицо её было свежим, но под глазами легли тёмные круги. Видимо, спала плохо. — В восемь уже. И готовлю хэджангук. Похмельный суп. Для профилактики. После вчерашнего стресса. Йеджи прислонилась к косяку. «Хэджангук». Грубый, наваристый суп из говяжьей требухи и овощей. Еда для рабочих, таксистов, для тех, кто перебрал накануне или просто нуждается в мощной, бесхитростной энергии. Еда из мира Рюджин. Йеджи бы никогда не сварила такого дома. — Пахнет… сильно, — сказала она, не в силах подобрать другое слово. — Зато ставит на ноги, — парировала Рюджин, снова помешивая. — Харин ещё спит. Если хочешь кофе — там банка. Чай — в шкафчике. Сама знаешь. Это «сама знаешь» прозвучало так просто, как будто Йеджи бывала здесь сотни раз. Как будто она была не незваным беженцем, а… своей. Йеджи молча налила себе воды, села за маленький кухонный стол, заваленный бумагами на автозапчасти и квитанциями. Она наблюдала, как Рюджин разливает суп по двум глубоким мискам. Движения её были уверенными, хозяйскими. Рюджин поставила одну миску перед Йеджи, другую — напротив, и села. — Ешь. Не бойся, я не отравитель. Йеджи посмотрела на бульон, густо заставленный кусками мяса, луком и перцем. Это было вызовом. Вызовом её привычкам, её диете, её миру зелёного чая и йогуртов на завтрак. Она взяла ложку. Попробовала. Суп обжёг язык, был солёным, пряным, настолько плотным и реальным, что после вчерашнего потрясения казался почти благословением. — Ну? — Рюджин смотрела на неё, прищурившись. — Острый, — сказала Йеджи, делая ещё один глоток. — И… хороший. Уголок губ Рюджин дрогнул. Она тоже принялась за еду, ела быстро, почти жадно, но без звуков — по-военному. — После завтрака позвоню в свою управляйку, — заявила она между ложками. — У них есть знакомый прораб. Пусть придут, оценят ущерб, составят акт. Чтобы твои клоуны с крыши не отмазались. — Спасибо, — сказала Йеджи, и это «спасибо» было уже не за ночлег, а за это — за взятие на себя ещё одной проблемы, за эту странную, агрессивную заботу. — Не за что. Твоя квартира — это тоже часть нашей операционной базы. Её надо охранять. «Операционная база». Ещё один термин из её лексикона. Но сейчас он звучал не как шутка, а как определение. Место, откуда они координировали свою общую жизнь. Они доели почти молча. Суп действительно поставил Йеджи на ноги, наполнив теплом и силой, которой она и не подозревала в себе. — Мама! Тётя Рю! — из спальни выбежала Харин, растрёпанная и весёлая. — Я проснулась! А что это так вкусно пахнет? — Завтрак для настоящих морских котиков, — сказала Рюджин, подмигнув ей. — Садись, налью тебе бульонца без острого. Йеджи наблюдала, как Рюджин ставит перед Харин маленькую мисочку, как учит её осторожно дуть на ложку. Это было не то материнство, к которому привыкла Йеджи. Это было что-то более приземлённое, простое, без сюсюканий, но от этого не менее настоящее. Позже, пока Харин смотрела мультики, Йеджи позвонила в свою управляющую компанию. Разговор, как и ожидалось, был бесполезным: «Мы разберёмся», «В течение десяти дней», «Это не наша зона ответственности». Она положила трубку с чувством бессилия. — Ну что? — спросила Рюджин, протирая стол. — Ничего. Обещают «разобраться». — Как я и думала, — фыркнула Рюджин. Она достала телефон, нашла контакт, набрала. — Алё, Ко? Да это я. Слушай, тут у напарницы беда… Да, квартиру залило… Ага. Можешь сегодня глянуть? Супер. Адрес скину. Она отправила сообщение, посмотрела на Йеджи. — В три часа будет. Он всё оценит, даст бумагу, с которой можно в суд идти, если что. И скажет, когда можно будет возвращаться. Йеджи просто кивнула. Она больше не могла говорить «спасибо». Слова иссякли. Она чувствовала себя потерпевшей кораблекрушение, которую вытащили на прочный, грубый, но надёжный берег. И этот берег варил ей на завтрак острый суп и решал её проблемы одним звонком. Утро на чужой территории оказалось не таким уж и чужим. Оно оказалось полным простых, грубых, но работающих решений. И что самое странное — Йеджи, профессор Хван Йеджи, которая ценила контроль и порядок выше всего, обнаружила, что этот хаос, управляемый уверенными руками Рюджин, даёт ей гораздо больше покоя, чем любая её собственная, идеально спланированная, но хрупкая система.