Книга вторая: Между мостом и берегом

После того вечера со свитером Йеджи стала замечать запахи. Вернее, она стала замечать её запах в своей жизни. Он витал в машине после совместных поездок — смесь кожзама, мятной жвачки и чего-то неуловимого, чисто «рюджинского». Он пропитывал вещи Харин, которые та привозила из её квартиры — не от стирального порошка, а тот самый, фоновый, живой запах. Он даже, как мерещилось Йеджи, остался на том месте у кухонного стола, где Рюджин ремонтировала ноутбук. Это было невыносимо. Это было повсюду. И хуже всего было то, что этот запах перестал раздражать. Он стал… меткой. Отметиной присутствия другого человека в её упорядоченной вселенной. Йеджи пыталась бороться. Она проветривала машину после каждой встречи, стирала вещи Харин с двойной порцией кондиционера, протирала стол ароматическим спреем с запахом зелёного чая. Но призрак упрямо витал в воздухе. А однажды, засыпая, она с ужасом поймала себя на том, что ворочается, пытаясь уловить на своей собственной подушке тот самый шлейф — смесь дождя и костра. Его, конечно, не было. Но сам факт поиска заставил её вскочить с кровати и просидеть до рассвета за корректурой статьи, пытаясь загнать навязчивую мысль обратно в тёмный угол подсознания. Спасителем, как это часто бывает, выступил внешний враг. А точнее — банальная, но масштабная бытовая проблема. В их доме (в доме Йеджи, если быть точной) начался капитальный ремонт крыши. И начался он не с предупреждения, а с того, что в субботу утром в квартиру, сквозь спальню Йеджи, хлынула вода. Не протечка, а именно хлынула — грязная, ржавая, с кусками старой штукатурки. Паника была всеобъемлющей. Йеджи, в пижаме, металась с тазами и вёдрами, Харин плакала от испуга, сверху доносился рёв перфораторов и грубые крики рабочих, которым было плевать на то, что происходит этажом ниже. Первой мыслью Йеджи, после «спасти компьютер и документы», была: «Надо съехать. Куда? В отель? К отцу?» Последнее вызывало приступ тошноты. Отель на неопределённый срок — неподъёмные траты. И тогда, с мокрыми от грязной воды руками, она набрала номер Рюджин. Та сняла трубку на первом гудке. — Йеджи? Что случилось? — в голосе не было раздражения, только мгновенная настороженность. — У меня… потоп, — выдавила Йеджи, и голос её задрожал не от страха, а от бессильной ярости. — С крыши. Всё заливает. Не знаю, что делать… — Рабочие есть? — Да, но они… — Сфоткай, что творится, и иди открывай дверь. Я через пятнадцать минут. Рюджин положила трубку. Йеджи, как автомат, сделала несколько снимков, накинула на пижаму халат и пошла открывать. Через двенадцать минут на лестничной площадке раздался тяжёлый, быстрый топот. Рюджин ворвалась в квартиру, окинула взглядом потолок, с которого струилась вода, и лицо её стало каменным. — Где главный по этим клоунам? — спросила она, и её тихий голос перекрыл грохот сверху. Не дожидаясь ответа, она рванула наверх. Йеджи, прижав к себе перепуганную Харин, слышала, как там началось что-то невообразимое. Не крик, а низкий, раскатистый рёв Рюджин, в котором нельзя было разобрать слов, но интонация не оставляла сомнений: это был ультиматум, обещавший разборки с управляющей компанией и полное уничтожение репутации в случае неподчинения. Грохот инструментов прекратился. Послышались смущённые голоса мужчин. Через пять минут Рюджин спустилась обратно, вытирая руки о брюки. — Всё. Остановили. Сейчас будут ставить заглушку, пока не починят трубу. Но здесь, — она махнула рукой вокруг, — сегодня жить нельзя. Собирай самое необходимое. На пару дней. — Куда? — растерянно спросила Йеджи. — Ко мне, — коротко бросила Рюджин, как будто это было самым очевидным решением в мире. — У меня сухо, чисто и есть свободная комната. Точнее, диван в гостиной. Для тебя. Харин может спать со мной или тоже на диване, как захочет. Предложение было настолько простым и практичным, что у Йеджи не нашлось возражений. Да и возражения были бы неуместны: у неё не было другого выхода. Она кивнула, чувствуя, как волна беспомощности накатывает с новой силой, но теперь в ней была примесь облегчения. Не надо думать. Надо просто слушаться. За полчаса они собрали три сумки: одежда, документы, ноутбуки, игрушки и «Твердолобик» — его Харин настойчиво требовала взять с собой. Они вышли из затопленной квартиры, и Йеджи впервые в жизни пересекла порог квартиры Рюджин не как гость, а как беженец. В маленькой, аскетичной квартире пахло так, как и должно было пахнуть — Рюджин. Кожей, металлом, простым мылом. Но теперь этот запах не преследовал. Он окружал, как стены крепости. Здесь было безопасно. Здесь не капало с потолка. Рюджин без лишних слов указала на диван в гостиной, застеленный свежим бельём. — Твоё. Ванная — там. Полотенца чистые на полке. Если чего не хватает — говори. Харин, уже оправившаяся от испуга, радостно запрыгала: — Ура! Мы у тёти Рю ночуем! Как в гостях! — Да, как в гостях, — устало улыбнулась Йеджи. Вечер прошёл в странной, сюрреалистичной обыденности. Они ели запасённую Рюджин лапшу быстрого приготовления (Йеджи в душе поморщилась, но ела с благодарностью). Харин смотрела мультики на маленьком телевизоре. Рюджин копалась в своём ящике с электроникой. Йеджи пыталась работать, но мысли путались. Когда Харин уснула на диване, прижавшись к Рюджин, та осторожно перенесла её в свою спальню. Вернувшись, она села в кресло напротив Йеджи. — Ну что, профессор, как тебе наши хоромы? — спросила она беззлобно. — Спасибо, — тихо сказала Йеджи, откладывая ноутбук. — Я… я не знаю, что бы делала без тебя сегодня. — Эвакуировалась бы в отель и разорилась, — пожала плечами Рюджин. — Логистика. Я в ней сильна. Она встала, достала из шкафа ещё одно одеяло, протянула Йеджи. — Прохладно может быть ночью. Бери. — Спасибо. Йеджи взяла одеяло. Оно тоже пахло ею. Но сейчас этот запах был не вражеской меткой, а частью убежища. Общим знаменателем в этой внезапной катастрофе. Знаменателем, который свел их с разных полюсов жизни в одну точку — на этот потёртый диван, в эту маленькую квартиру, где пахло безопасностью и… общим бытом. Ложась спать, Йеджи укуталась в это одеяло. Запах был повсюду. Но теперь она не боролась с ним. Она вдыхала его, как факт. Как доказательство. Они делили не только ребёнка, налоговый вычет и родительские собрания. Теперь они делили и крышу над головой. Временно. Вынужденно. Но делили. И этот вынужденный общий быт, эта «логистика» в действии, оказались самым мощным растворителем для остатков старой вражды. Ненавидеть человека, который дал тебе убежище, когда твой дом залило грязной водой, было уже невозможно. Можно было только признать: какой бы чужой и неудобной она ни была, она — своя. В каком-то новом, необъяснимом, но абсолютном смысле этого слова.