Книга вторая: Между мостом и берегом

Трехголовый «Твердолобик», высохший и покрытый первым слоем краски, которую Харин нанесла под руководством Йеджи, занял место на книжной полке в гостиной. Он смотрел тремя неровными мордами на комнату, воплощая собой новый, странный статус-кво. На холодильнике, рядом с расписанием на неделю, появился детский рисунок: три фигуры под одним зонтом. Подпись Харин гласила: «Моя семЯ». Йеджи рассматривала это слово — «семЯ» — с двойным чувством. Оно было написано с ошибкой, но от этого казалось еще более хрупким и важным, как пророщийся росток. Она поправила бы его, если бы это было домашнее задание. Но это было не задание. Это был факт. Факт, который на следующей неделе подвергся первому серьезному испытанию. Виной всему стал английский язык. В саду ввели дополнительные занятия — «Веселый английский». Харин принесла домой первую распечатку: картинки с животными и подписями. Задание было простым — выучить пять слов к следующему занятию. Йеджи, с ее академическим прошлым и безупречным произношением, выдохнула с облегчением. Наконец-то область, где ее компетенция неоспорима и не пересекается с грузовой фурой Рюджин. Она устроила «урок» после ужина: расстелила карточки на ковре, включила диктора с британским акцентом, терпеливо повторяла за дочерью «a cat», «a dog», мягко поправляя. Харин коверкала звуки, отвлекалась, лезла под стол. После сорока минут Йеджи почувствовала знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Она хотела, чтобы дочь преуспевала. Чтобы всё было правильно, идеально. — Давай еще раз, солнышко. Не «э дог», а «эй дог». Звук в горле, вот так. Харин посмотрела на нее утомленными глазами. — Мам, я устала. — Еще пять минут. Ты же хочешь быть лучшей в группе? В этот момент раздался звонок в дверь. Это была Рюджин, привезшая забытый в ее машине детский рюкзак. Она застала картину: Йеджи, сидящую на корточках с напряженным лицом, разбросанные карточки и Харин на грани слез. — Что здесь происходит? Следствие? — хрипло пошутила Рюджин, снимая куртку. Йеджи почувствовала, как ее щеки заливает краска раздражения. — Мы занимаемся английским. У нас трудности с произношением. — В пять лет? Серьезно? — Рюджин подняла бровь, подошла и опустилась на пол рядом с Харин, скрипнув коленями. — Что тут у вас, комета? О, собака. Класс. А это кто? Крокодил? — К-роко… крокодил! — Харин оживилась. — Во! А я его по-нашему зову — зубастый чемодан. — Рюджин оскалилась, имитируя пасть, и девочка рассмеялась. — Рюджин, не сбивай ее. Здесь важно правильное произношение с самого начала, — не выдержала Йеджи, и в ее голосе прозвучали ледяные нотки профессорской лекции. — Иначе закрепится ошибка. Рюджин медленно повернула к ней голову. Ее взгляд был спокойным, но в глубине плескалось что-то едкое. — Ошибка? Она слово «крокодил» выговорила. В ее возрасте это победа. А ты ее загоняешь в какие-то рамки, пока она не возненавидела и язык, и тебя. Воздух в комнате стал густым и колким. Харин испуганно переводила взгляд с одной мамы на другую. — Это не «загонять в рамки». Это называется дисциплиной и качественным образованием, — отчеканила Йеджи, вставая. Ее высокомерие было защитной реакцией, и она это знала, но остановиться не могла. — Не всем дано это понять. Глупая, язвительная фраза повисла в тишине. Рюджин не вспыхнула. Она лишь медленно поднялась, и в ее движениях была тяжелая, упругая сила. — Да, мне не дано. Мне дано другое — видеть, когда человек, даже маленький, упирается лбом в стену от усталости. И знаешь что? Иногда лучше обойти эту стену, а не пробивать ее лбом, оставляя синяки. Даже если это стена из… правильного британского произношения. Она повернулась к Харин, и ее голос стал грубовато-ласковым. — Ладно, комета. Хватит на сегодня. Идем, я тебе покажу, как мы с парнями на работе запоминали маршруты. Без всяких карточек. И, к изумлению Йеджи, она взяла картинку с собакой, прилепила ее пальцем к собственному лбу и поползла на четвереньках по ковру, комично тявкая. Потом — кошка на плече, и она изобразила, что умывается. Харин хохотала, повторяя слова, коверкая их еще больше, но с восторгом и без тени страха. Йеджи стояла и смотрела. Ее методы, ее идеалы терпели поражение. Но дочь была счастлива. Английские слова, пусть и уродливые, прилипали к ней вместе со смехом. Через полчаса Рюджин ушла, хлопнув дверью негромко, но выразительно. Харин, умиротворенная и довольная, пошла чистить зубы. Йеджи осталась одна среди разбросанных карточек. Она чувствовала себя побежденной, неправой и… невероятно одинокой. Рюджин вторглась не просто в ее территорию. Она показала, что на этой территории может быть другой, более эффективный и человечный порядок. На следующее утро Йеджи молча собирала Харин в сад. Конфликт не был разрешен. Он висел в воздухе, как невымытая чашка после гостя. — Мама, — тихо сказала Харин, когда они уже выходили из подъезда. — Ты злишься на тётю Рю? — Нет, солнышко. Мы просто… по-разному видим, как тебе лучше учиться. На улице шел мелкий, противный дождь. Лужи блестели, как разлитое свинцовое стекло. Подойдя к машине, Йеджи увидела, что переднее пассажирское колесо стоит в глубокой луже у самого бордюра. Открыть дверь, чтобы посадить Харин, было нереально, не замочив ног. Она замерла в раздумьях, оценивая, не перепарковать ли машину. И вдруг услышала знакомый звук грузовика. На дорогу, плавно объезжая ее автомобиль, вырулил фургон Рюджин. Он остановился. Дверь открылась, и Рюджин спрыгнула в лужу, не обращая внимания на брызги. В руках у нее был длинный, плоский кусок старого линолеума, свернутый в рулон. Не говоря ни слова, она развернула его и бросила прямо в лужу между бордюром и дверью машины Йеджи. Получился неуклюжий, но эффективный мосток. — Сажай ребенка, — коротко бросила Рюджин, стоя по колено в грязной воде и придерживая импровизированный настил ногой. Йеджи, онемев, открыла дверь. Харин бодро протопала по линолеуму и забралась в машину, даже не замочив носков. — Спасибо, тётя Рю! Ты как пожарный! Рюджин кивнула, затем подняла взгляд на Йеджи. Дождь сеял ей на коротко стриженные волосы. Выражение лица было замкнутым, но без вчерашней язвительности. Просто дело. — Увидела со стороны. Подумала — будете маяться. Она собрала мокрый, грязный линолеум, свернула его обратно. — И насчет вчера… — она сделала паузу, глядя куда-то мимо Йеджи. — Методы разные. Цель одна. Больше не буду лезть. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к своему фургону, оставляя на асфальте мокрые следы. Йеджи села за руль, закрыла дверь. Через окно она видела, как фургон уезжает. Лужа перед ее машиной, лишенная мостка, снова темнела, отражая хмурое небо. Но дочь была в машине, сухая и улыбающаяся. А в багажнике лежал грязный рулон линолеума, который Рюджин, уходя, молча сунула ей в руки. Он был тяжелым, неудобным и абсолютно практичным. Как и ее методы. Как и ее забота. Нежная, как удар топора, и безотказная, как этот кусок старого пола, брошенный в лужу. Йеджи завела двигатель. Конфликт не разрешился. Они просто нашли способ перейти через очередную лужу. Разными методами, но к одной цели. Пока что этого было достаточно.