Книга вторая: Между мостом и берегом

Следующие несколько дней прошли под знаком хрупкого, взвешенного перемирия. Йеджи не возвращалась к английскому с прежней настойчивостью, а Рюджин больше не устраивала импровизированных уроков-клоунад. Они общались коротко и по делу: «Забрала из сада, температура нормальная», «Купила новые санки, оставила у тебя в подъезде», «Врач перенес прием на пятницу». Это было похоже на координацию действий двух независимых подрядчиков на одном объекте. Эффективно, безэмоционально, безопасно. Именно в этой атмосфере делового нейтралитета Рюджин и подняла новый вопрос. Она позвонила вечером, когда Йеджи проверяла студенческие работы. — Алло. Ты занята? Вопрос юридическо-бухгалтерский. Йеджи отложила ручку, насторожившись. «Юридическо-бухгалтерский» от Рюджин звучало так же тревожно, как «хирургически-гастрономический». — В смысле? — Налоговый вычет на ребенка. Я тут в приложении смотрю… На Харин его получаешь ты. По документам ты единственный родитель. Йеджи молчала. Это была правда. После рождения дочери все бумаги были оформлены на нее. Фамилия «Хван» у Харин была от нее. Рюджин юридически для государства не существовало в этом контексте. Раньше Йеджи даже не задумывалась об этом, это было частью той стены, которую она выстроила. Теперь эта стена дала трещину. — Да, — наконец ответила она. — Получаю я. Так исторически сложилось. — Исторически, — повторила Рюджин без интонации. — Понятно. А сумма там в месяц какая? Йеджи назвала цифру. На другом конце провода послышался тихий свист. — Нормально так. А если на двоих делить — вообще красота. — На двоих? — Йеджи не поняла. — Ну да. Я же тоже трачусь. Одежда, игрушки, сад, лекарства. По факту я тоже её содержу. Но по бумагам — нет. И вычет, выходит, тебе целиком. Нелогично как-то. В голосе Рюджин не было обвинения. Была холодная констатация финансовой несправедливости. И эта деловитость ранила Йеджи сильнее, чем любая эмоциональная вспышка. — Ты хочешь, чтобы я… перечисляла тебе половину вычета? — спросила Йеджи, и её собственный голос прозвучал неестественно высоко. — Хочу, чтобы было по-честному, — коротко бросила Рюджин. — Можно, конечно, пойти и оформить опеку или что там надо, чтобы и мне полагалось. Но это бумажная волокита, а у меня на это времени нет. Проще ты мне половину. Или мы эти деньги в общий котел на её нужды скидываем. Как скажешь. «Общий котёл». Фраза повисла в воздухе, тяжелая и нелепая. У них не было общего котла. У них были два отдельных берега, между которыми курсировал паром по имени Харин. — Я… мне нужно подумать, — сказала Йеджи, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был не вопрос денег. Сумма, в сущности, была не такой значительной. Это был вопрос признания. Признания Рюджин не просто как биологического родителя, ворвавшегося в жизнь, а как матери, несущей равную долю ответственности и затрат. Это стирало последнюю формальную границу. — Думай. Никуда не денусь, — ответила Рюджин и, после паузы, добавила: — И проверь, кстати, в своей бухгалтерии университета, тебе там, наверное, тоже что-то полагается. Не пролети. И она положила трубку. Йеджи долго сидела, глядя на темный экран телефона. «Не пролети». Забота? Нет. Просто рациональный совет партнеру по… по какому-то странному, недобровольному товариществу. На следующий день Йеджи не могла сосредоточиться. Цифры в статьях расплывались, студенческие работы казались бессмысленными. Она ловила себя на том, что подсчитывает в уме: сколько она тратит на Харин, сколько, по ее прикидкам, тратит Рюджин. Рюджин была права. Баланс нарушен. Но исправление этого баланса казалось куда более интимным, чем совместная поездка к врачу. Это было сплетение их экономик, их жизней на самом приземленном, бытовом уровне. Вечером она зашла в комнату к спящей Харин. Девочка спала, обняв плюшевого динозавра — подарок от Рюджин с пометкой «настоящему Твердолобику». Йеджи поправила одеяло. Она делала это каждый вечер. И каждый вечер это была только её забота, её долг, её вычет — не налоговый, а эмоциональный. Бесконечный вычет из её душевных ресурсов. А что насчет Рюджин? Та не приходила ночами поправлять одеяло. Но она была тем, кто мог в любой момент привезти нужное лекарство, отвезти на кружок, бросить линолеум в лужу, купить эти дурацкие, но такие любимые санки. Её вклад был другим — грубым, материальным, моментальным. Но от этого не менее весомым. Йеджи вернулась на кухню, взяла калькулятор и блокнот. Она не стала делить налоговый вычет. Вместо этого она составила список. В одну колонку — её основные траты на ребенка за месяц (сад, дополнительные занятия, основная еда, одежда). В другую — то, что регулярно оплачивала или покупала Рюджин (часть оплаты сада, все развлечения, зимняя экипировка, игрушки, витамины). Цифры, приблизительные, но красноречивые, сближались. Рюджин вкладывала, возможно, даже больше. Она сфотографировала список и отправила Рюджин без комментариев. Почти сразу пришел ответ. «Что это?» «Эмоционально-налоговая декларация, — написала Йеджи, и её пальцы дрожали. — Ты права. Баланс нарушен. Предлагаю не делить вычет, а вести общий условный счет. Я покрываю вот эти статьи (она обвела свои колонки), ты — эти. Если у кого-то будет перекос — выравниваем. Устно.» Минуту, другую не было ответа. Йеджи уже начала жалеть о своей порывистости. Это было слишком. Слишком лично, слишком по-семейному. Наконец, пришло сообщение. «Подходит. Устно. Без бумаг.» А через секунду: «И проверь всё же свою бухгалтерию. Не пролети.» Йеджи позволила себе слабую улыбку. Они не открыли общий счёт. Они не обнялись. Они просто составили новое, устное соглашение. Оно не делало их семьёй. Оно делало их… экономически ответственными сожителями одной планеты по имени Харин. Она закрыла блокнот. Эмоциональный вычет — постоянная трата нервов, сил, сомнений — оставался её личным. Его нельзя было разделить пополам. Но странным образом, осознание, что материальная ноша теперь распределена «по-честному», сделало и эту эмоциональную ношу чуть легче. Она больше не была одна у финансового, да и у любого другого руля. Даже если её со-капитан была грубой, резкой и раздражающе прагматичной. Они были в одной лодке. И теперь у них был общий, пусть и условный, бюджет на вёсла и спасательные круги.