Книга вторая: Между мостом и берегом

Среда. День «передачи». По расписанию. К четырем часам Йеджи уже чувствовала подспудное напряжение, знакомое любому родителю перед сменой дежурства. Она тщательно проверила сумку Харин: сменная одежда, папка с рисунками из сада, тот самый мишка Тотоша, витамины. Все по списку. Её список. Она приехала к «дому Рюджин» (именно так она мысленно обозначала эту пятиэтажку) за десять минут. Парковаться здесь было испытанием — двор заставлен старыми машинами, детскими велосипедами, кастрюлями с чахлыми растениями. Воздух пах жареным луком, пылью и влажным бетоном. Йеджи, в своем бежевом тренче и безупречных лоферах, чувствовала себя инопланетянкой. Поднявшись на пятый этаж (лифт, как всегда, не работал), она нажала на звонок у двери, обитой дерматином. Из-за двери донесся громкий, радостный крик: «Мама!» и топот маленьких ног. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Харин, сияющая, в совершенно другой, неутренней одежде — в поношенных, но чистых спортивных штанах и футболке с надписью «Гонщик», которая явно была когда-то Рюджиной. — Заходи, — раздался хрипловатый голос из глубины квартиры. Йеджи переступила порог. Квартира была маленькой, но, к её удивлению, чистотой. Не её стерильной, вылизанной чистотой, а чистотой функционального, лишенного излишеств пространства: вымытый линолеум, книги и детские игрушки на полках в относительном порядке, запах хозяйственного мыла и... да, имбиря с дымом, но приглушенный, домашний. Рюджин вышла из кухни, вытирая руки о темное полотенце. На ней была та же домашняя одежда — просторная толстовка с капюшоном, спортивные штаны. Без косухи, без агрессивного макияжа. Она выглядела уставшей, но спокойной. — Собирайся, комета, — сказала она Харин, не глядя на Йеджи. — Мама ждет. — Тётя Рю, а маме показать мою башню? — Харин ухватила Йеджи за руку и потащила в комнату. Это была небольшая комнатушка, очевидно, служившая и спальней Рюджин, и детской. У одной стены стояла узкая кровать со строгим серым бельем, у другой — детская кроватка, раскрашенная яркими наклейками. И посреди комнаты, занимая почти весь свободный пол, возвышалась грандиозная, асимметричная башня из конструктора. Не из гладкого, экологичного дерева, как у Йеджи, а из старомодного, яркого пластика, явно купленного на рынке или доставшегося по наследству. — Это небоскреб для роботов, — серьезно объяснила Харин. — Тётя Рю помогала с фундаментом. Он устойчивый. Смотри! Йеджи, преодолевая внутренний снобизм, оценивающий качество пластика, села на корточки. — Очень впечатляюще. Сильная конструкция. — Я научусь строить такие же у тебя дома? — спросила девочка, глядя на нее снизу вверх. — Конечно, — автоматически ответила Йеджи, мысленно представляя, как этот пластиковый хаос ворвется в ее безупречную гостиную в стиле минимализм. Пока Харин неохотно разбирала башню, чтобы сложить детали в мешок, Йеджи и Рюджин стояли в тесном коридоре. Неловкое молчание. — Она ела? — спросила Йеджи, глядя в стену. — Сундубу-чиге ,самгёпсаль и банановое молоко. В три. Могла бы и поесть, но рвалась к башне. — Спасибо. — Не за что. Пауза. Шум сбора из комнаты. — Завтра утром, как обычно? — уточнила Йеджи. — Да. Я буду у ворот в восемь. Еще одна пауза. Йеджи чувствовала необходимость сказать что-то еще. Что-то... человеческое. Не про графики. — Ты... как? Работа? Рюджин бросила на нее быстрый, оценивающий взгляд, как будто проверяя, не издевается ли она. — Нормально. Два рейса сегодня. Один завтра рано. — Она помолчала. — А у тебя? Эта... твоя презентация? Йеджи удивилась, что та помнила. — Готова. Отправила воспитательнице. Жду ответа. — Надеюсь, там без единорогов, — хрипло усмехнулась Рюджин. В этот момент из комнаты выбежала Харин с перекошенной на бок сумкой. — Я готова! Процедура передачи была отлажена: Йеджи помогала дочери надеть куртку, Рюджин вручала ей ту самую сумку и пакет с недоеденным печеньем «на дорогу». У порога Харин обернулась и крепко обняла Рюджин за ноги. — Пока, тётя Рю! Спасибо за поршень! — Пока, комета. Слушай маму. Рюджин потрепала ее по волосам, и в этом жесте было столько естественной, невымученной нежности, что Йеджи снова почувствовала тот странный щемящий укол — смесь благодарности и какой-то непонятной обиды. Обиды на то, что эта сцена выглядела так... нормально. Так по-семейному. Они спустились вниз. Садясь в машину, Харин, уже пристегнутая, вдруг сказала: — Мама, а тётя Рю сегодня грустная. — Почему ты так решила? — спросила Йеджи, заводя двигатель. — Она мало смеялась. И когда говорила по телефону, она кричала на кого-то. Потом сказала «извините» и села на стул. Долго сидела. Йеджи посмотрела в зеркало заднего вида на лицо дочери. Оно было серьезным, озабоченным. Дети видели больше, чем казалось. — У взрослых бывают трудные дни, — осторожно сказала Йеджи. — У всех. — У тебя тоже? — Да, солнышко. У меня тоже. Вечером, уложив Харин спать (мишка Тотоша занял почетное место на подушке), Йеджи вышла на кухню. Тишина. Она открыла холодильник, чтобы налить воды, и ее взгляд снова упал на расписание. На сегодняшний день. На аккуратно подклеенный угол. Она взяла телефон. Не думая, набрала сообщение: «Харин сказала, ты сегодня грустная. Все в порядке?» Отправила. И сразу же пожалела. Это было нарушением всех их неписаных правил. Слишком личное. Слишком близко. Но ответ пришел, хоть и через десять минут. «День как день. Дети преувеличивают.» Коротко. Защитно. Йеджи не стала настаивать. Она написала: «Спасибо за башню. Она впечатлила.» На этот раз ответа не было. Но через полчаса пришло новое фото. Не Харин. А вид из окна той самой квартиры на пятом этаже — темное небо, освещенное окна соседних домов, и одинокий фонарь во дворе. Никакого текста. Просто снимок ночного пейзажа с ее точки зрения. Йеджи сохранила и эту фотографию. Она подошла к окну своей светлой, просторной кухни с видом на сверкающий огнями центр города и посмотрела в темноту, представляя тот двор, тот фонарь. Два мира. Две вселенные. Одна — упорядоченная, тихая, безопасная. Другая — шумная, потрепанная, пахнущая жизнью с ее грубыми краями. И где-то между ними, как самая прочная и самая хрупкая связь, металась их дочь. И они сами, волей неволей, были вынуждены строить мост. Не через пропасть ненависти, как раньше, а через пропасть непонимания, разного опыта и молчаливого одиночества. Она вздохнула и поставила пустой стакан в посудомоечную машину. Завтра снова рано вставать. Снова «точка А». Снова обмен. Снова эти несколько неловких минут в коридоре чужой, но уже не совсем чужой квартиры. Мост строился. По кирпичику. По фотографии. По неловкому вопросу о настроении. И Йеджи, к своему собственному удивлению, уже не хотела его разрушать. Она начинала понимать, что ее дочери нужны оба этих берега. И, возможно, ей самой тоже.