Книга вторая: Между мостом и берегом

Конфликт назревал с самого утра, как низкое серое небо, предвещающее грозу. Йеджи разбудил не будильник, а тихий, прерывистый кашель, доносящийся из комнаты Харин. Она вскочила с кровати и застыла на пороге детской. Девочка спала, но сон ее был беспокойным, лицо раскрасневшееся, дыхание свистящее, неглубокое. Йеджи осторожно приложила ладонь ко лбу. Жар. Внутри все сжалось в холодный, знакомый узел паники. Не из-за самой болезни — дети болеют. А из-за предстоящего. Из-за необходимости согласовывать, сообщать, принимать совместные решения с ней. Она налила дочери воды, дала жаропонижающее сиропом, который всегда был в аптечке, и вышла на кухню. Взглянула на расписание. Сегодня пятница. День, когда Харин после сада должна была ехать к Рюджин на выходные. Йеджи взяла телефон. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Как сказать? Сухо, по-деловому: «У Харин температура 38.2. Выходные переносим»? Или… иначе? Она вспомнила фото ночного окна. Вздохнула и набрала сообщение, стараясь быть нейтральной, но не бездушной: «Харин заболела. Температура, кашель. Лежу с ней. По поводу выходных не знаю, как лучше.» Ответ пришел почти мгновенно, будто Рюджин ждала чего-то подобного. «Насколько высокая? Что дала?» Йеджи перечислила симптомы и лекарство. «Давай ко мне,» — пришло через минуту. Йеджи не поверила своим глазам. Она позвонила. Рюджин взяла трубку сразу, без приветствия. — Ты с ума сошла? Ее везти куда-то с температурой? Ей нужен покой и уход. — Покой и уход у меня есть, — голос Рюджин звучал спокойно, но в нем чувствовалась стальная жила. — У тебя завтра что? Конференция? Ты уже отменила? Йеджи замялась. Да, у нее завтра была важная онлайн-конференция, которую действительно сложно перенести. — При чем тут это? Я могу… — Можешь сидеть с ней и нервничать о работе. А я могу сидеть с ней и никуда не торопиться. У меня выходные. И тут… воздух получше. Не такой сухой, как в твоей каменной коробке. — Воздух? — Йеджи едва не рассмеялась от возмущения. — У тебя там сквозняки из всех щелей и запах бензина с парковки! — Лучше бензин, чем твои аромадиффузоры, которые ей дышать мешают. Привози. Я все приготовлю. Йеджи чувствовала, как по спине бегут мурашки от гнева. Эта самоуверенность! Эта дилетантская уверенность в своем убогом быте! — Я не повезу больного ребенка через полгорода. Ты можешь приехать сюда, если хочешь помочь. Глубокая пауза. Йеджи слышала на другом конце ровное, тяжелое дыхание. — На твоей территории, по твоим правилам? Нет уж. Ты там все застелишь хлоркой и будешь ходить по пятам, контролируя каждый мой шаг. Ей это не нужно. Ей нужен сон, а не мамин нервный тик. Решай. Или везешь ко мне, или сидишь сама и не жалуешься. Щелчок. Рюджин положила трубку. Йеджи стояла посреди кухни, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Грубая, невоспитанная, упрямая… Она посмотрела в сторону комнаты, откуда снова донесся слабый кашель. Разум кричал, что Рюджин не права. Но инстинкт, тот самый материнский инстинкт, который заставлял видеть не соперницу, а другого родителя, шептал: а что, если она и вправду сможет быть просто рядом? Без фона неотложных дел? Без этого вечного внутреннего напряжения от идеального порядка? Через час, тщательно укутав Харин в одеяло и усадив в машину, Йеджи ехала по направлению к окраине. Девочка дремала на заднем сиденье, прижавшись к мишке. Йеджи чувствовала себя предательницей, везущей ребенка в лапы к волку. Но волк… волк сегодня предлагал свою берлогу. Рюджин ждала их у подъезда. Без куртки, в одной толстовке, несмотря на прохладу. Увидев машину, она быстрыми шагами подошла, открыла заднюю дверь и, не говоря ни слова, осторожно, но уверенно вынула сонную Харин из кресла, завернутую в одеяло, как в кокон. — Иди за нами, — бросила она через плечо Йеджи и понесла ребенка наверх. В квартире пахло не бензином. Пахло… вареной картошкой и чем-то травяным. В маленькой комнате было полутемно, шторы задернуты. На детской кроватке уже лежало свежее, мягкое белье, а рядом на табуретке стояла кружка с паром и миска. — Это что? — спросила Йеджи, указывая на кружку. — Липовый цвет с малиной. Старое средство. — Рюджин укладывала Харин, поправляя подушку. — У меня есть проверенные сиропы. А не какие-то… отвары. — Сиропы ты уже дала. Это чтобы пропотеть и горло смягчить. — Рюджин не спорила, она констатировала. Она была здесь на своей территории, в своей роли, и ее уверенность была пугающей. — Ты не врач, Рюджин. — А ты? — та наконец подняла на нее взгляд. — Я двоих детей на ноги поставила. Себя и Юну. Без твоих сиропов и врачей. Знаю, что делаю. Йеджи хотелось кричать, что это не аргумент, что это опасная дикость. Но она смотрела, как Рюджин садится на пол у кровати, скрестив ноги, и начинает тихо, монотонно рассказывать Харин какую-то глупую историю про упрямый гаечный ключ, который не хотел откручиваться. Голос ее был низким, убаюкивающим. Харин, приоткрыв глаза, смотрела на нее, и дыхание ее понемногу выравнивалось. Йеджи отступила. Она стояла в дверях, чувствуя себя лишней. Чужой на этом странном ритуале выхаживания, где лекарством были не только таблетки, но и терпение, и грубоватая, но безусловная присутствие. Она провела в той квартире весь день. Сидела на кухне, бесцельно листая телефон, прислушиваясь к тишине из комнаты. Рюджин выходила лишь, чтобы подлить в кружку теплого питья или сменить прохладный компресс. Они почти не разговаривали. Вечером, когда температура у Харин наконец спала и та крепко уснула, Йеджи решила уходить. Она заглянула в комнату попрощаться. Рюджин сидела на том же месте на полу, прислонившись головой к краю кровати. Она тоже дремала, одна рука протянута поверх одеяла, касаясь ноги Харин. Словно сторожевой пес. Йеджи замерла. В тусклом свете ночника эта картина — сильная, уставшая женщина, спящая на полу у кровати больного ребенка — выбила из-под ног всю почву гнева и превосходства. Это не было варварством. Это была жертвенность. Иного рода, чем ее собственная, но от этого не менее настоящая. Она тихо вышла, на цыпочках прошла по коридору. Уже у двери ее окликнул хриплый шепот: — Йеджи. Та обернулась. Рюджин стояла в дверях комнаты, лицо в тени. — Завтра, если температура не вернется, можно будет твои сиропы. По графику. Это было не поражение. Это было… предложение о перемирии. Признание, что у каждого есть свой арсенал. — Хорошо, — кивнула Йеджи. — Я привезу утром. И… спасибо. Что была с ней. Рюджин пожала плечами, отводя взгляд. — Не за что. Моя же дочь. Эти слова, сказанные так просто, без вызова, повисли в воздухе тяжелее любого упрека. Йеджи вышла на холодную лестничную клетку. Спускаясь, она думала не о разных рецептах от простуды. Она думала о разных рецептах любви. Ее любовь была стерильной, заботливой, обложенной инструкциями и лучшими практиками. Любовь Рюджин была грубой, приземленной, выношенной в лишениях и оттого не знающей сомнений в своей необходимости. Их дочери, понимала теперь Йеджи, были нужны оба рецепта. Один — чтобы расти в безопасности. Другой — чтобы научиться выживать. И им, взрослым, предстояло теперь не спорить, чей рецепт лучше, а научиться смешивать эти несхожие ингредиенты в одном сосуде. Даже если от этого смешения будет порой горчить.