Ammiaphora Mirabilis

Сквозь плотную тёмно-синюю пелену, когда всё тело превратилась из плоти в, по ощущениям, выжатый в сок апельсин, когда нет сил пошевелить хоть кончиком пальца, ведь молекулы будто отлепились друг от друга и больше не функционируют, пробивается обеспокоенный знакомый голос: — Чонсу, ты в порядке? — этот голос Чонсу привык слышать игривым и озорным, но сейчас Джисок звучит очень напряжённо, словно до этого когда-то новое пианино внезапно расстроилось. Ким пытается открыть веки, но в уголках глаз скопилось столько соли, что будто прилепила его ресницы к коже. Он хочет сказать «всё нормально», но голосовые связки не слушаются его, а только издают першащий хрип. Капитан чувствует, как руки механика принимаются судорожно его шатать, слышит ещё один возглас: «Чонсу!», но от бессилия реагировать не может. На минуту, всё прекращается. Нет ни звуков, ни ощущений, будто Джисок просто пропал. Но вскоре крошечное забвение сменяется на холодный брызг в неподвижное лицо, мороз обдаёт кожу похлеще любой крио камеры, а вода всё же заставляет парня медленно открыть глаза. — Чонсу! Очнись! — первое, что видит Чонсу — неистовствующего Джисока, сидящего рядом с ним на коленях и, очевидно, не понимающего, что происходит. — Я в… — бормочет Чонсу сипло, а Квак замирает в этот момент, широко распахнув тёмные глаза и направляя всё своё внимание на старшего. — Я… — Ким тихо кашляет, а затем цепляется пальцами за ледяной металл под собой и, оперевшись на руки, медленно приподнимается с места. — В… порядке. В порядке я. Порядке во мне… — он трёт лицо и неаккуратно выковыривает соль из уголков глаз. — Я в порядке. Джисок выдыхает, держась за сердце. — Фу-ух… Я уже не знал, что делать, чтобы тебя разбудить. Что случилось? — Я… — он поправляет мокрые от воды и в том числе пота волосы. — Я просто очень утомился после работы и решил прилечь поспать… — Ким не может сказать, что его до такого состояния довёл Гониль, но и конструктивно врать при такой вялости он не способен. — На полу? — Джисок хмурится непонимающе. — Серьёзно? — Угу… — Чонсу хочет избежать этого глупого разговора и с ощущением, что его мышцы затянулись в тугой узел, медленно встаёт на ноги. Механик пытается подать ему руку, но тот его даже не замечает. — Мне нужно работать, извини, — его взгляд цепляется за куски керамики и еды на полу. — Чёрт, совсем забыл про это… Надо убрать. Чонсу, игнорируя боль во всём изнывающем от усталости и стресса тела, идёт на кухню за пакетом, далее сгребает остатки завтрака и несёт в одну из секций кладовки, предназначенной для мусора. Джисок в это время, не имея понятия, как реагировать, потерянно наблюдал за капитаном, боясь действовать. Физическая активность слегка взбодрила Кима, по крайней мере, он уже видит без помутнения и ходит прямо, не шатаясь. Вздыхая, он думает, что это состояние пригодно для работы и теперь уже идёт в рабочую зону, задерживая свой взгляд на полке с лекарствами. Усевшись на офисном стуле и приковав свой взгляд к голографическому монитору, Чонсу открывает отчёт Хёнджуна и Сынмина, чтобы отредактировать и утвердить его готовность. Ким смотрит на привычные буквы английского алфавита, которые давно въелись в мозг наизусть, смотрит на цепочки слов, все из которых он прекрасно знает. Но структура, которая выходит из союза всех этих знакомых элементов, вместо связного текста кажется расплывающимися каракулями. Капитан решил, что пойдёт на перерыв через час непрерывной работы, и, выдохнувшись уже после первого абзаца, он проверяет время: прошло пять минут. Он вздыхает, вновь поворачивается к монитору, силой заставляет себя читать и искать недочёты, но вместо помарок он видит Гониля. Нервного, раздраженного, потом нежного и заботливого, затем вспоминает тот самый сон, вспоминает, каковы его губы на вкус… Хотя, откуда он это знает? — Что же я забыл… — бормочет Чонсу, томно опустив взгляд на серый рабочий стол. Он закрывает лицо руками, тянет душистые волосы до боли, но всё же перестаёт мучить свою шевелюру и пытается вернуться к отчёту. Прищурившись, чтобы сосредоточиться, он начинает читать. Непонятно, в который раз он пытается это сделать, но и в этот не получается. Всё внимание уходит на то, чтобы изгнать навязчивый образ Гониля, но Ким не справляется со своими мыслями, те захватывают контроль над тревожным сознанием, блокируя любую информацию извне. Совершенно случайно, Чонсу замечает в тексте слово «жызнь». — Как они вообще это не заметили? — шепчет он задумчиво. — Видимо, оба жутко устали и пропустили эту ошибку… Чонсу удерживает пальцем на голограмме букву «ы» и пытается выделить её, чтобы изменить на «и», но его руки трясутся так сильно, так безумно, что выделение соскакивает со стороны в сторону, и, как бы капитан не старался удержать его на нужном символе, подчёркиваются «з», «ж» или вообще соседняя строчка, но никак не буква «ы». Он сглатывает, продолжает пытаться, но текст вновь меркнет, вместо «жызнь» Чонсу читает «А мы точно друзья?» «Неужели ты и правда всё забыл?». Ким в очередной раз пытается отвлечься, опять смотрит в стол, выполняет дыхательные техники, но дыхание всё равно дрожит, слёзы всё равно застыли в уголках глаз, руки продолжают трястись так, будто в агонических конвульсиях. С разъярённым криком Чонсу бьёт голограмму, кулак проходит сквозь неё, никак не повлияв, а тело его пошатывается. — Я так не могу уже, это просто какая-то пытка… Теперь Чонсу вспоминает полку с лекарствами в кладовке. Там точно должно быть успокоительное. Выдохнув, он встаёт с места и направляется как раз туда. Оказавшись в кладовке, Чонсу лавирует между стеллажами, надеясь, что хотя бы так он сможет взяться за работу и избавиться от тревоги, пусть и ненадолго. Краем глаза он замечает на полке с непортящимися продуктами стеклянную тёмно-зеленую бутылку, будто от алкоголя. Сначала он думает, что ему показалось, ведь по протоколу на миссиях вообще запрещено выпивать. Но всё же он присматривается к тому место более внимательно, и бутылка не исчезает, а всё ещё стоит на своём месте. Из любопытства, он подходит ближе к полке, замечает, что половина содержимого уже выпита: — Что за… Как это здесь оказалось? — бубнит он вслух свои мысли. В желании разгадать тайну, он берёт бутылку в руку, осматривает её, затем переворачивает в сторону этикетки. Видит изящный логотип винного бренда, написанная прописным почерком надпись «Proxima's Warmth». — Это же известный бренд вина с Проксимы Центавра B… Но как? Внезапно, яркая вспышка слепит глаза Чонсу, голова закружилась, а прямо перед ним проносятся целые два года за долю секунду. Парень роняет бутылку, та разбивается вдребезги, на полу растекается бордовая, пахнущая виноградом лужа. Ким вскрикивает, громко, пронзительно, хватается за сердце дрожащей рукой. Он еле дышит, его вздохи громоздко хриплые и прерывистые, сердце скоро пробьёт грудную клетку своим грохотом, а шум в ушах заглушает все адекватные мысли, оставляя только воспоминания. — Чёртов криостаз… Как я мог забыть такое? — Чонсу еле стоит на ногах, пытаясь восприять миниатюрный большой взрыв в своей голове, что создал новую вселенную, которая когда-то была забыта и заброшена. Инстинктивно Чонсу поднимает взгляд и видит перед собой перепуганного Гониля, который, видимо, пришёл на звуки. Тот сразу же бросается в его сторону и спрашивает торопливо: — Чонсу, ты чего кричишь? Что случилось? И что это за грохот?.. Вместо ответа на вопросы, Ким мчится на встречу Гонилю, обнимает руками его крепкое тело, заставляя Ку застыть в ступоре, не имея возможности пошевелиться от шока. — Гониль, умоляю, прости меня… — Чонсу утыкается носом в плечо пилота, уже чуть ли не ногтями впивается в ткань чёрной рубашки, прижимает его как можно ближе к себе, не сдерживая норовящие из глаз слёзы. — Я не представляю, как тебе было тяжело… Мне так стыдно… — Неужели ты… — в голосе Гониля взрывается искра надежды, и в этот момент он перестаёт слышать всё вокруг, кроме рыданий Чонсу и его слов: — Я вспомнил… Я всё вспомнил… И как ты меня разбудил, и как мы влюбились, и наше свидание на Проксиме Центавре и… Вообще всё. Долбаный криостаз… Вот зачем я решил провести в заморозке последний год пути… Гониль смеётся. Ярко и искренне, в его заливистом смехе слышно облегчение и счастье. Он обнимает Чонсу в ответ, нежно целует парня в макушку и говорит спокойно, его ненапряжённый голос сеет гармонию в бушующих мыслях Чонсу: — Не извиняйся, это не твоя вина… — Ты не представляешь, как я скучал… Хотя я сам не знал, что скучал по тебе, по тем моментам, когда мы были вместе… — Теперь ты ведь всё помнишь, да? Разве это не прекрасно? — Прекрасно. Даже лучше, чем прекрасно. Просто восхитительно. Гониль заправляет прядь волос Чонсу ему за ухо, подставляет своё плечо для слёз человеку, которого по-настоящему любит. Чонсу вновь начинает прокручивать тёплые воспоминания у себя в голове.

***

Запятнанная белым инеем крышка медленно открывается над помутнённым взором Чонсу. Ким осторожно хлопает слипшимися снежинками веками, а тело немеет так, что он не может пошевелить даже фалангой. В животе — мучительная пустота, в голове осознание — прилетели. Правда, вместо глянцевого потолка, капитан видит ухмылку Гониля, но он списывает это на галлюцинации. Собравшись с силами, Чонсу приподнимается на локтях и спрашивает сонливо: — Прилетели? — он трёт рукой красноватые глаза, но фигура Гониля не пропадает. — Ещё нет, — отвечает пилот с неким озорством в интонации, и Чонсу понимает, что ему не мерещится. — Тогда в чём дело? — Ким звучит вяло. — Взбодришься и расскажу. Гониль протягивает руку Чонсу и помогает ему подняться из камеры, тот отряхивает хрустящий складками комбинезон, с него сыпется горстка снежинок. Ким пару раз моргает, массирует виски, пытаясь прийти в себя. Ку продолжает: — Пойдём поедим, ты наверняка голоден. Скоро всё расскажу. Чонсу, слегка шатаясь, идёт за Гонилем в сторону общего зала, а на круглом столе видит две тарелки горячих бельгийских вафель, с джемом и со сгущёнкой, волшебный аромат тянется даже досюда, и голодные рецепторы капитана начинают выть ещё пронзительнее. Ким, сам того не замечая, ускоряет шаг, а Ку тихо хихикает, наблюдая за ним. Вскоре уже оба сидят за столом, уплетая вафли, правда, один из них делает это с особой страстью. — Ну так что? — вопрошает Чонсу, даже не дожевав; с Гонилем он не стесняется выглядеть глупо и невежливо. — Чонсу, ты когда-нибудь задавался вопросом, в чём смысл жизни? Чонсу закатывает глаза в раздумьях, думая не только над ответом на вопрос, но и над тем, почему пилот вдруг решил задать его именно сейчас. Но о странностях Гониля он знает не на словах, поэтому отвечает задумчиво: — Я точно когда-то об этом думал, но я так ни к чему и не пришёл… — Понял, — Ку поглощает ещё одну вилку вафель, затем продолжает: — Представь себе писателя, книги которого никто не читает. Или врача, которому некого лечить. Да даже нас, осваивающих планеты, но на этих планетах было бы некому жить. Если вокруг нет людей, то разве хоть что-то имеет смысл? — Мне кажется, что самое главное — это удовольствие от жизни, наверное?.. Разве для этого нужны другие? — А был бы ты счастлив, если бы был совсем одинок? — Чонсу смотрит в тарелку, обдумывая ответ, но Ку перебивает его: — Вот и получается, что смысл жизни — в людях. — И как же эта мысль связана с тем, что ты меня разбудил? — Моё пребывание на корабле ведь бессмысленно, если рядом никого нет, тебе так не кажется? — Ну, оно точно не бессмысленно, но ты видимо пытаешься сказать, что я — смысл твоей жизни? — Чонсу улыбается игриво, но замирает, когда Гониль смущённо отводит взгляд вниз и сжимает губы, будто Ким сказал что-то, что его задело. Но всё же, пилот отвечает с неловкой улыбкой: — Можно и так сказать… Чонсу восклицает с раздражением и задором одновременно: — Ах, ну Гониль, ну нельзя было сразу сказать! Зачем строить такие сложные метафоры и подводки, будто ты пытаешься продать богачам элитную воду из подлёдного океана Европы и заверить их, что она чем-то отличается от обычной. Сказал бы сразу, что тебе стало скучно. Я ведь всегда готов провести время с тобой. — Мне просто хотелось сказать тебе это как-то по-особенному… — Гониль начинает теребить рукава тонкого свитера. — Ладно, всё хорошо. Мне даже льстит то, что ты разбудил именно меня… — Чонсу сжимает вилку чуть сильнее. Внезапно, Гониль говорит не на английском, а на совершенно другом языке, который Чонсу прекрасно понимает, но одни лишь звуки родной речи чешут заброшенные архивы памяти. — Я рад, что ты не злишься… — Гониль вдруг замирает, будто поймал себя на чём-то неприемлемом и грубом. Он смотрит на Кима, уже собирается начать долгие объяснения, но вместо непонимания слышит ответ на этом же языке, правда, и в нём прослеживается англоязычная манера. — Ты знаешь корейский? — вопрошает Чонсу чуть громче обычного, его рот слегка приоткрыт, а глаза смотрят ещё любопытнее. — Ты знаешь корейский?! — повторяет то же Гониль, но уже гораздо более ошарашено и ещё более громоздко. — Ну да… Я ведь родился на Земле, в Корее, тогда ещё этот язык не вымер… — они продолжают говорить на корейском. — Я же тоже оттуда… — Гониль мягко улыбается, чувствуя некое единство с собеседником теперь ещё явнее. — Я и не знал… Слушай, мы ведь столько потеряли. Представь, как мы могли бы переговариваться на корейском при остальных, а нас бы никто не понимал… — Да, это была распространенная практика в моей юности… Тогда-то язык был не один. — А почему ты кстати вдруг на корейский перешёл? Ку ковыряет вилкой последний кусочек вафли, словно оставляя его на тарелке как раз для этого. — Просто, я всегда думаю на корейском… И когда рядом не с кем разговаривать, корейский доминирует моим сознанием. Вот я и случайно на него переключился по привычке. — Понял… Это забавно. Зато теперь у тебя есть хотя бы один человек, с которым ты можешь на нём разговаривать. Гониль с улыбкой доедает последний кусочек завтрака, и непонятно, взялась она у него от приятного вкуса или от душевного разговора. И так прошли месяцы. Месяцы совместных завтраков, глубоких бесед, нарастающей близости и уединённого комфорта. Гониль уже успел переехать в комнату Чонсу, заняв пока пустующую кровать Сынмина, а совместных моментов и бытовой помощи стало настолько много, что слово «друзья» слишком бедно и скромно для их связи. В одно из таких мгновений, когда время замедляется не от притяжения сильной гравитации, но от ощущений уюта и тепла друг с другом, Гониль и Чонсу расположились в кабине пилота; Ку на своём привычном пилотном кресле, Ким на офисном стуле, ещё давным-давно принесённым из рабочей зоны. Оба смотрят в бескрайний космос, на белые точки, что на самом деле в миллиарды раз больше их крошечного корабля, на мёртвый вакуум вокруг, пока они с околосветовой скоростью случайно не пронесутся мимо населённой планеты. — Гониль, ты скучаешь по Земле? — спрашивает Чонсу, нарушая умиротворённую тишину. — Не совсем… Скорее по тем временам, когда я там жил, — он делает небольшую паузу, обдумывая дальнейшие слова. — Особенно тогда, когда мы ещё были смертными. Тогда, я хотя бы знал, что отработаю своё, потом выйду на пенсию и проведу остаток жизни в тихом приморском городке. А сейчас, у меня понятия нет, что будет дальше. И «дальше» — это ведь вообще непонятно, сколько… Десять лет, сто, или миллиард. — Зато, если бы ты умер, то мы бы не встретились, так ведь? — добавляет Ким, надеясь, что его слова могут поддержать старшего. — Чонсу, мне это в тебе очень нравится, — Ку легко улыбается. — Ты в чём угодно найдёшь что-то хорошее. Мне этого очень не хватает… — капитан мельком замечает, как Гониль начинает настукивать незамысловатые ритмы пальцами на подлокотнике. — Не знаю, что я бы без тебя делал. — Ой, да ладно тебе… У тебя ведь семья есть, вон, дочь твоя на столе, — он кивает в сторону фотографии. — Вы, должно быть, дороги друг другу, разве нет? — Чонсу легко сжимает ткань брюк, вспомнив о семье. — Я безумно ей дорожу, конечно, но вот она мной… — он тяжело вздыхает. — У неё слишком насыщенная жизнь, чтобы там было место мне. Она сейчас замужем, работает учёным в медицинской сфере, ей не до меня… Да и, по правде, она всегда лучше ладила со своей матерью. А ты сам знаешь, что у нас с ней были трудные отношения. Чонсу берёт его за руку, в сочувствии, ему тоже вдруг становится грустно. Его нежное лицо окрашено меланхолией и тоской, он ощущает, как ладонь Гониля слегка трясется, но Ку не отстраняется, лишь принимает тепло его заботы. — Я не думал, что мы с тобой так похожи… — Ким неосознанно сжимает его кисть чуть сильнее. — Я со своими детьми последний раз общался лет десять назад… Только вот недавно правнук написал, что женится, и что ему нужны деньги на свадьбу. Я даже отвечать ничего не стал. Гониль мягко гладит его ладонь большим пальцем, слушая его, но в итоге ничего не добавляет: по себе знает, что слова в этой ситуации не помогут. Чонсу кладёт голову ему на плечо, уже не стесняясь — это теперь у них стандартная практика. Застыв в таком положении, им необязательно продолжать говорить: им достаточно совместного забвения в тишине.

***

Приглушенный свет, скучный фильм; Чонсу, расслабленно расстелившийся на плече Гониля. И когда Ким касается его, когда слышит его дыхание и сердцебиение, когда беседует с ним на самые разные темы, он понимает — они уже не друзья. Это что-то гораздо более сложное и глубокое, чем привязанность, гораздо витиеватее и удивительнее дружбы. — Гониль, — Чонсу поворачивается к Гонилю, тот любопытно заглядывает в тёмные глаза, что словно бескрайний космос сияют бесчисленными звёздами. — А мы точно друзья? — Ты всё ещё хочешь быть друзьями? — спрашивает Гониль, не сводя глаз с Чонсу, пока все физические процессы в неуязвимом теле замирают в ожидании ответа. Пусть Ку и знает его, всё равно доля тревоги остаётся где-то в самом назойливом отделе мозга. — Нет, — не думая, Чонсу выпускает этот короткий слог из ржавой клетки, вместе с рвущейся на свободу влюблённостью, что мучалась взаперти так долго. В этом же порыве, захлестнувшим разум, капитан поддаётся вперед, так же, как и Гониль, и в мгновение их губы соприкасаются, нежно и в то же время торопливо и нетерпеливо, так, будто это что-то, чего каждый из них ждал очень долго и наконец-то заполучил. Ким берёт пилота за плечи, притягивает его ещё ближе к себе, впиваясь в погрубевшие губы, боясь отстраниться хоть на миллиметр, словно иначе всё закончится. Гониль сжимает талию парня, но налегает слишком сильно и неосознанно валит Чонсу на диван, занесённый безумным ветром созревшей любви. Он нависает над парнем, прервав поцелуй. Любуется тем, как его душистые волосы рассыпались изысканным веером на тёмно-синей ткани, как его грудь часто приподнимается от сбитого дыхания; как открыто смотрят его любящие глаза, перестав прятать в себе невообразимой глубины чувства. — Гониль?.. — выпаливает Ким слегка шокировано. — Чонсу, я… — Гониль замирает, не зная, что сказать, когда в голове вертятся только три слова. — Ты… что? — уточняет Чонсу с игривой улыбкой. — Я… — он аккуратно смеётся от счастья, — люблю тебя. — И я… — шепчет он, и так понимая, что Гониль это знает. Чонсу вновь тянется к его губам, вновь воссоединяет их контакт, погружаясь в очередной страстный поцелуй. Кажется, кинематографические стены, на которых всё это время продолжал идти не самый интересный фильм, скоро заплачут от унижения. В любом случае, оба уже не замечают ни движущуюся картинку, ни звук из колонок.

***

Свет в каюте погашен, но Чонсу пытается уснуть уже так долго, что глаза привыкли к темноте, поэтому он отлично видит, что и Гониль на соседней кровати бодрствует. Не боясь разбудить его, он говорит: — Гониль, — Ку оборачивается в его сторону. — Давай кровати сдвинем? Сквозь темноту Ким замечает на его бледном лице только что появившуюся улыбку. — Давай. Оба встают со своих мест, Гониль хватается за бортик кровати и начинает двигать её на себя, в сторону кровати Чонсу. Она чуть отодвинулась от стены. Капитан торопится подойти с другой стороны и помочь возлюбленному, но тот сразу же прерывает его: — Я лучше сам сдвину, не напрягайся. Чонсу, так и не переставая толкать кровать, отвечает спокойно: — Да я и не напрягаюсь… — Я знаю, но я просто хочу за тобой поухаживать, ладно? Ким пропускает пару мягких смешков и всё же отходит в сторону, наблюдая за процессом. Пилот, почти закончив, подходит с другой стороны и лёгким движением сдвигает две кровати, создав гораздо более комфортное и объёмное место для совместного сна. Чонсу поскорее ложится к стене, с довольной улыбкой смотрит на то, как Гониль устраивается рядом, а вскоре обмякает в нежных объятиях его крепких рук. Ку гладит его волосы, сжимает его тело осторожно и совсем не до боли, делясь своим теплом с любимым. — Забавно ты за мной ухаживаешь, конечно… — говорит Чонсу, уткнувшись носом в рельефные ключицы. — Я же тебя никак не обидел?.. — уточняет Гониль встревоженно. — Вовсе нет. Мне просто показалось это слегка неожиданным, — он аккуратно хихикает, скрепляет ладони в замок за спиной пилота. — Мне нравится любой твой способ проявления любви. — Вообще любой? — Ку начинает звучать слегка по-другому, и пусть разница не сильно заметна, это привлекает внимание Чонсу слишком обильно, чтобы не обратить внимание. — А ты хочешь попробовать что-то новое? — произносит Ким уже более ошарашено. — Можно и так сказать. Гониль осторожно целует его, на что капитан охотно отвечает, а далее с удовольствием поддаётся ласкающим импульсам своего тела, когда пилот углубляет поцелуй. Каждый кусочек кожи, что соприкасается с ним, щиплет приятным жаром, и Чонсу хочется окунуться в эти ощущения с головой, сгореть вместе с Гонилем до дымящихся углей. Ку ловко нависает сверху, отстраняется и теперь касается губами шеи, потом ключиц, пока капитан нежно вздыхает от его прикосновений, тает в его власти, сам незаметно для себя чуть раздвигает ноги, в это же время осознаёт, что головой не хочет этого именно сейчас. Пока тело требует ещё более провокационных, ещё более открытых, бесстыдных и страстных взаимодействий, Чонсу понимает: он не хочет, чтобы это произошло так: на работе, в темноте, на не самых удобных сдвинутых кроватях. Поэтому в тот же момент, когда Гониль задирает его футболку и тянется к мягкой груди, Ким останавливает его руку своей, сжимает запястье чуть сильнее нужного, пока Ку молчаливо пялится на него в растерянности. Капитан произносит неловко, стыдя себя за то, что не остановил это раньше: — Гониль, нам не стоит делать это сейчас… — Почему? — спрашивает он в непонимании. — Мне казалось, тебе нравится… — Просто… Я хочу, чтобы этот момент был особенным, понимаешь? — Чонсу по привычке надувает губы, тщательно подбирая слова. — А разве он уже не особенный? Мы ведь здесь совсем одни, нас никто не услы… — Мы на работе, — перебивает его Чонсу. — Слезь с меня пожалуйста. Извини, что я не сказал тебе сразу. — Ладно… — Гониль неохотно ложится рядом, укрываясь одеялом и смотря в глянцевый металлический потолок. — Я не должен был тебя принуждать. Прости… — Ку нервно мнёт кончик одеяла, подавляя обилие мыслей. — Всё в порядке, — отвечает он сухо. И в этот момент, Чонсу думает, что не хочет, чтобы их уютное одиночество закончилось так. Чтобы Гониль даже боялся на него посмотреть от неловкости, а он винил себя за свои косяки. Чтобы они даже стеснялись заговорить друг с другом после произошедшего. Чтобы его орбита отлетела от его желанного Гониля так же далеко, как Плутон от Солнца. Вместо этого, они должны прилететь на миссию совсем другими людьми: не брошенными стариками с лицами подростков, а уверенными друг в друге союзниками, которые любят разрушительнее любой чёрной дыры. Капитан отворачивается к стене, сжимает пальцами простынь, и в ближайшие часы так и не засыпает, чувствуя, как ранее розовая дымка любви превращается в душащий раскалённый пар. Уже шесть утра — это Чонсу узнал, посмотрев на умный браслет. И он всё ещё не спит, также, как и Гониль. Из размышлений о теперь надолго сбитом режиме его вырывает любимый голос: — Чонсу, — капитан сразу же поворачивается в его сторону, любопытно смотрит на него выразительным глазами. — Завтра мы мимо Альфы Центавры пролетаем, может, проведём день на Проксиме Центавре b? Говорят, это чудесное место… Чонсу широко улыбается облегчённо, думая, каким бы мог быть этот день. Но больше всего он сосредоточен на мысли, что будет после этого дня — наверняка, ощущение счастья и гармонии вместе с Гонилем. — А нам точно можно? — Нет, — тон Гониля становится более игривым. — Но если никто не узнает, то всё можно, ведь так? — Ты прав, — он хихикает от абсурдности ситуации. — Мы точно сможем замести следы? — С лёгкостью. Я много раз так делал, когда летал куда-то один, пока все в криостазе. — Так, а вот за это я должен тебя отругать… Но вместо этого, я стану соучастником. Оба беззаботно смеются после этого нелепого разговора, а дальше, держась за руки, обсуждают планы о своём хулиганстве.

***

По центральной, увешанной самыми разнообразными и цветастыми декорациями площади столицы, шастают сотни прохожих, шумно смеясь и беззаботно болтая, укрывшись в плотных куртках, они восполняют необходимое тепло, которое не даёт им красный карлик Проксима Центавра, вместо этого окуная их с головой в лучи радиации. К счастью, человеческое тело уже давно неуязвимо к болезням и любым угрозам, поэтому, слегка сбить орбиту ближе к звезде не составляло для учёных особого риска, иначе даже куртки бы не помогли с такого расстояния. У Чонсу куртки, к большому сожалению, не оказалось. До того, как выйти на морозный сухой воздух, что колючим ветром бьётся в уши и нос, ему казалось, что свитера будет вполне достаточно. Но зубы стучат всё громче и всё более раздражающе, руки немеют в холодном кипятке всё болезненнее, так, что даже когда Гониль берёт его ладонь в свою, это нисколько не помогает от пронизывающего насквозь инея суровой Проксимы Центавры b. — Чонсу, у тебя такие холодные руки… Тебе не холодно? — спрашивает пилот, обеспокоено оглядывая возлюбленного. — Нет, — сразу же отрезает Ким, боясь доставить неудобства своей проблемой. — У тебя же даже голос дрожит, — дополняет Гониль, теперь звуча гораздо тревожнее. — Я этого не допущу. Гониль снимает с себя куртку, оставаясь только в шерстяной толстовке и аккуратно надевает её на плечи Чонсу, совсем не слушая его непрерывные отговорки о том, что ему не стоит это делать. — Гониль, не надо… Ты же сам замёрзнешь. — Не замёрзну, эта кофта очень тёплая, мне даже жарко было в куртке. Просто надень её и расслабься, хорошо? — Но как же… — капитан смотрит на браслет, видит надпись «275°К», продолжает: — Двести семьдесят пять градусов всего, нельзя в такую температуру одеваться так легко… — Именно. Поэтому не снимай мою куртку, я справлюсь. Я сам жил здесь когда-то, привык. — Ладно… Чонсу понимает, что спорить бесполезно. С другой стороны, а зачем? Гониль заботится о нём так явно, так чувственно и мило, что щёки краснеют не только от холода, а лицо загорается мимолётной улыбкой. Он сжимает его руку сильнее, думая об этом, а Ку, видимо, заметив это, гладит его ладонь большим пальцем: нежно, мягко, именно так, чтобы Ким окончательно перестал мучаться мыслями о своей несамостоятельности. Пальцы Гониля слегка затвердели, теперь дрожат едва интенсивнее обычного, но внимание Чонсу слишком занято поразительными достопримечательностями вокруг, чтобы концентрироваться на этом. На площади расставлены десятки памятников великим людям Проксимы Центавры b, художникам, музыкантам, политикам, философам, писателям — любой найдёт здесь свой пример для подражания. И монументы сделаны настолько кропотливо и качественно, что вливаются в толпу живых людей, будто являются её неотъемлемой частью, будто тоже готовы обсуждать свежие новости и тренды, будто очередной турист делает фотографию не с фигуристым камнем, а с близким другом. Мельком Чонсу замечает статую человека в военной форме, отдающего честь, а на постаменте видит надпись: «Ким Чосон, освободитель Проксимы Центавры d от жестокого режима Хо Юнджин». Капитан морщится, прочитав это, но быстро отвлекается на Гониля: — Мы уже почти пришли. Видишь ту красную вывеску? Нам туда. — Понял. Ты ведь был там раньше, да? — Ага. Разумеется, не часто, ведь там недёшево. — В плане? — голос Чонсу выдаёт небольшое беспокойство. — Тебе необязательно это знать. Я плачу, — Ку игриво смеётся, наблюдая за тем, как Чонсу вновь, по его излюбленной привычке, надувает губы в растерянности. — Не стоит, — произносит он, при этом внутри боясь себе признаться, что он невероятно желает, чтобы Гониль начал его уговаривать, чтобы он опять задушил своей заботой до пунцовых щёк. — Стоит. Я же звал. Ким уже собирается в очередной раз возразить, но не успевает, ведь они оказываются на пороге известного ресторана. Даже сквозь окна снаружи виден изысканный интерьер, а зайдя внутрь, взору открываются роскошные, кудрявые бархатными волнами шторы, отделанные витиеватыми узорами светлые стены, величественная хрустальная люстра, картины с библейскими сюжетами. Вежливый официант отводит гостей к столику у окна на двоих, а в ожидании меню, Чонсу начинает разговор: — Ого… Интерьер здесь такой необычный. Я такое видел только в учебниках истории. — В этом-то и фишка этого заведения. Они имитируют древний стиль архитектуры барокко, видишь, даже картины здесь с сюжетами народных сказок прошлого. Меню не заставляет себя долго ждать, так же, как и еда. Непонятно, дело ли в профессионализме персонала, или в том, что приятные беседы с Гонилем волшебно поглощают четвёртое измерение вселенной, именуемое временем. Чонсу заглядывается на фиолетово-красный поток, когда официант наливает вино в бокалы, присматривается к стильно оформленной бутылке с логотипом бренда «Proxima's warmth». Ким уточняет у пилота: — Оно же не сильно крепкое? — Вовсе нет. Тебе понравится, я уверен. Взяв бокал, Чонсу пару раз прокручивает его в руках, смотря, как занимательно вино волнами плещется от одного бортика к другому. Но, наконец-то попробовав напиток, он резко морщится от горечи и смущённо переводит взгляд на Гониля, который совсем не собирается сдерживать смех от этого зрелища. Ку комментирует: — Там девять градусов всего, ты серьёзно? Чонсу опускает взгляд в стол от стыда, думает, что сейчас его странный вид мог испортить всё свидание. Гониль продолжает, только уже более обеспокоено: — Ты чего? Всё в порядке? — Да, просто… — он вновь поднимает глаза на любимого. — Я же выглядел так нелепо сейчас. — Только не обижайся, но для меня ты почти всегда выглядишь нелепо. — В каком смысле? — Ким заинтересованно приподнимает брови. — Просто ты ведь капитан нашего корабля, да и для посторонних ты кажешься очень серьёзным человеком. А я знаю тебя уже две сотни лет, знаю твой характер, привычки… И моё представление о тебе так конфликтует с этим деловым образом, вот поэтому есть некое ощущение «нелепой» несостыковки. Но сейчас, я будто увидел твою настоящую сторону. — Серьёзно… — Ким глупо улыбается после столь необычного откровения, делает ещё один глоток вина, в этот раз уже более изящно, запомнив вкус. — Кстати, вино действительно потрясающее. Гониль в свою очередь пробует вино, наслаждается не сильно крепким, чуть сладковатым вкусом перезревшего винограда. — Ты прав. Но если пить его с тобой, оно становится лучше в разы. — Какой банальный подкат, — Чонсу весело ухмыляется, подтрунивая возлюбленного. — Я серьёзно. Мне кажется, что если пить вино в одиночестве, это скорее даёт ощущение вины за алкоголизм, а не расслабление. — Возможно. В любом случае, расслабляться с помощью алкоголя — уже алкоголизм. Гониль не отвечает, но заглядывается на Чонсу слишком долго, рассматривает его прямые волосы, мягкие щёки, аккуратный нос, ключицы, которые видно из-под немного опустившегося свитера. Пухлые губы сложены в любящую улыбку, горящие нескончаемыми чувствами глаза смотрят любопытно и трепетно. Но вскоре его выражение лица меняется на стеснённое. — Гониль, не смотри так, мне неловко… — выпаливает Ким сумбурно, прожигая взглядом вино так, что оно скоро закипит. — Ты правда очень красивый, как мне не заглядываться на тебя? — пилот продолжает приятно пытать его своей заботой, которая настолько нравится Чонсу, что он даже не готов признаться себе, что это действительно доставляет ему удовольствие. — Ты меня доведёшь скоро… — Знаешь, до какого ещё состояния я могу тебя довести? — Гониль! — капитан сжимает бокал чуть сильнее, так, что он уже скоро треснет под давлением его округлых пальцев. — Мне даже страшно спрашивать… — Тебе понравится, вот увидишь, — пилот молчит несколько секунд, собираясь с мыслями, теперь его голос выдаёт лёгкое волнение. — Кстати, здесь неподалёку есть хороший отель… Чонсу вновь вспоминает события прошлой ночи, помнит ту странную атмосферу, темноту, жёсткие кровати и запах металла, окружающего всё вокруг. Но думая о раскидистых постелях с душистым постельным бельём, о воодушевлённом настроении после романтичного ужина; в конце концов о желающем его так сильно Гониле, нависающем сверху, ласкающего его тело… Ким через силу переносится из фантазий в реальный мир, прекрасно понимая, что совсем скоро, представшая в его голове картина станет этой же реальностью. — Я слушаю, — произносит он игриво, показывая заинтересованность.

***

Тёплый свет, завешенное кремовыми шторами в пол окно с видом на город, широкая кровать с идеально чистым белым бельём, пропитанным цветочным запахом. Гониль садится на нижний край кровати, снимает с себя тот самый шерстяной свитер, за ним футболку, уже тянется к ширинке джинс, но Чонсу садится к нему на колени, нависает сверху, тем временем руками исследуя мускулистый торс. Мягкие пальцы проходятся по упругой груди, касаются выделяющихся кубиков пресса, а Ким открыто улыбается, чувствуя, как Ку растворяется в его власти, как он тонет в его прикосновениях, прислушивается к томным вздохам. — Даже не дождёшься, пока я разденусь? — игриво произносит Гониль, смотря на Чонсу снизу вверх, чуть дольше положенного задерживая взгляд на его груди, что частично видна из-под сползшего свитера. — Слишком сильно тебя хочу, — шепчет Чонсу, наклонившись к виску Гониля, обжигая его кожу горячим дыханием. Гониль целует его в шею, медленно, нежно, тягуче. Именно так, чтобы Чонсу совсем несдержанно выдохнул, чтобы вцепился в его плечи слегка сильнее, чтобы блаженно прикрыл глаза. Ку продолжает, спускается ниже, оставляя за собой следы от любящих поцелуев, переходит к ключицам, а ладонью задирает свитер, дотрагивается до голой кожи, задевает затвердевшие соски, и с каждым их соприкосновением, с каждым движением по его телу, Ким всё глубже погружается в процесс, всё ярче чувствует любимого и хочет чувствовать ещё ярче. Он запрокидывает голову назад, а Гониль впивается губами в его шею, в этот раз гораздо грубее, зубами прикусывает нежную плоть, оставляя ярко-красный след. Чонсу выпаливает возмущённо: — Зачем на таком видном месте… Как я это буду остальным объяснять? — Так и скажи: это Гониль так сильно меня любит. Капитан не успевает ничего возразить, как пилот тянет край его свитера вверх, а далее совсем снимает ненужную ткань, с секунду любуется желанным телом, а потом жадно пробует его на вкус, губами лаская слегка выпирающую на фоне торса грудь, целуя и ладонями сминая её в самых чутких местах. Ким дышит уже гораздо громче, гораздо прерывистее, капелька пота катится по его виску, а сам он явственно ощущает, как Гониль упирается в его пах своим возбуждением, и лишь от осознания того, насколько тот его хочет, Чонсу готов кончить на месте. Он любим, он нужен, он желанен, и это слишком заметно, когда Гониль касается его, стараясь изо всех сил, чтобы сделать приятно. Ку языком касается ореолы, двигается аккуратно и неторопливо, как раз достаточно для того, чтобы у Чонсу закружилась голова от жара его прикосновений. Влага на разгорячённой коже заставляет кровь прилить к низу, и эта бесподобная концентрация всё же выбивает из него довольное мычание, что становится чуть резче, когда Гониль ускоряет движение, а пальцами касается второго соска, не оставляя ни одного пробела в страстных ощущениях. Но Чонсу мало. Он хочет примкнуть к Гонилю так близко, так трепетно, что в голове уже не останется других мыслей, кроме их соития. Неожиданно для пилота, он валит его вниз на кровать, ложится на него сверху, азартно осматривает его: рельефная грудь приподнимается от горячего дыхания, мягкие губы приоткрыты, частично намокшие волосы рассыпались на подушке беспорядочным вихрем, а глаза блестят неисчерпаемым желанием. Ким изучает его тело нежными поцелуями, сначала в шею, потом в ключицы, двигаясь к грудям, а затем неторопливо спускаясь к прессу, оставляет видный засос на кубиках, а затем ещё один на груди, ещё один сбоку, ещё один на бицепсе — мстит за яркий след на самом видном месте от Гониля. Он уже собирается сделать ещё один, но Ку сжимает его талию, достаточно сильно, чтобы Чонсу блаженно замычал от неожиданного прикосновения и совсем забыл про желание доминировать. Гониль скользит ниже, к ягодицам, аккуратно обхватывает их ладонями, тем временем стягивая штаны с бельём вниз. И именно в тот момент, когда Ку ёрзает по его выпуклостям, он издаёт первый за эту ночь стон — протяжный, но смущённо тихий, чтобы не звучать слишком пошло, но по явно изменившемся выражении лица Гониля, он понимает, что у него не получилось сделать его более сдержанным. Вскоре, нижняя часть одежды оказывается на полу, а Чонсу — полностью нагим и полностью уязвимым. Он отводит взгляд в сторону, чтобы не сгореть от стыда, наблюдая за тем, как пилот рассматривает каждый уголок его тела с ярким предвкушением. Он слышит от него: — Какой же ты красивый… Чонсу не отвечает. Слишком смущён, слишком загнан в угол для вменяемой фразы; слишком раскалён, когда ощущает твёрдый ствол Гониля из-под ширинки джинс, что ощутимо и до мурашек приятно упирается прямо в его собственный. И нет смысла врать самому себе, что он не хочет почувствовать его ещё явнее; почувствовать, как он растягивает его, как достаёт до самых чувствительных точек. Он сдирает с Гониля эти невыносимые джинсы, откидывает их в сторону, совсем не думая о том, куда они приземлятся, вместо этого планируя, куда приземлится он сам. Но Ку не даёт ему продумать свои планы, ведь ловко переворачивает его вниз, заставляя его легко вскрикнуть от неожиданности, нависает сверху, а тем временем рукой тянется к смазке и пачке презервативов на прикроватной тумбочке. Он смачивает два пальца в презервативе, пока Чонсу еле дышит в предвкушении и чуть ли не воет от болезненности незаполненной пустоты. Капитан закрывает глаза, концентрируется на ощущениях: всё тело подрагивает нежным теплом, ноги уже сводит от тягучего вожделения. Чонсу медленно раздвигает их, открыто показывая, чего он так страстно желает прямо сейчас. Гониль понимает его без слов, а из груди Кима рвётся блаженный вздох, колени вздрагивают, ногти чуть ли не прорезают простынь, когда два пальца наполовину оказываются внутри. Чонсу смотрит на пилота из-под прикрытых век, тот открыто улыбается виду своего возлюбленного, изучая его сторону, которую до этого не видел никогда: распалённую, желающую, нетерпеливую, несносную, умоляющую. Ку продвигается дальше, с удовольствием наблюдая за каждой реакцией, за каждый крошечным движением Чонсу, вслушиваясь в каждый его звук, содрагающий кипящий воздух вокруг. Ким уже не может сдерживать непослушный голос, к тому же не может себе объяснить: зачем? Смотря за тем, как Гониль наслаждается даже самым скромным стоном, Чонсу ещё больше хочется выпустить его на свободу. И когда Ку начинает двигаться внутри, медленно, неторопливо, головокружительно, капитан перестаёт бороться и просто растворяется в звуках собственных стонов и вздохов, уже не думая, насколько они грязные и непристойные. И несмотря на это, ему всё равно не хватает, не хватает ещё большей похоти и ещё более яркого обнажения своей «скрытой стороны», и никакой стыд не сможет стать соперником этой жажде. И перед Гонилем ему совершенно нечего стыдиться и нечего скрывать: гораздо проще и приятнее раскрыть самую глубину своих желаний. — Гониль… — тянет Чонсу, пытаясь совладать с дыханием, что у него довольно плохо получается, отчего голос прерывается на сумбурные глотки нехватающего воздуха. — Тебе необязательно быть таким осторожным… — Ты хочешь, чтобы я был грубее? — уточняет тот слегка ошарашено. — Не совсем… — Чонсу отводит взгляд в бок, стесняясь посмотреть на Гониля, формулируя свой запрос. — Просто… Используй меня, как тебе вздумается, понимаешь? Я хочу, чтобы ты делал со мной всё, что придёт тебе в голову… Брови пилота удивлённо ползут вверх, а глаза очевидно выдают: «Я не ожидал этого от него» — сдержанного, доброго и приличного Чонсу. Чонсу, который сейчас лежит под ним и умоляет поиметь его, как собственность, попросту не вяжется с тем старым образом. Но несмотря на это, Гониль азартно ухмыляется и начинает двигаться быстрее, интенсивнее, наглее. Ким вздрагивает, с губ слетает уже гораздо более громкий и вульгарный возглас, а когда Ку в очередной раз толкается внутрь, Чонсу не в силах подавлять грязные воздыхания и стоны. В одно мгновение, Гониль вынимает пальцы и переворачивает Чонсу на живот, и второй моментально понимает: время пришло. Он не прячет предвкушающую улыбку, мечтательно вздыхает лишь от осознания намерений любимого. Вновь блаженно мычит, когда ладони Ку оказываются на его боках, а далее тянут на себя, и в тот момент, когда Гониль входит в него, раздвигая мягкие стенки, Чонсу обмякает, не в состоянии пошевелиться, издаёт грязный громкий стон, уже совсем перестав стыдиться. В такой странной позе, он выглядит нелепо и уязвимо, но именно это ему и нравится. Пилот видит его с самых интимных сторон, властвует над ним так, что у Кима уже трясутся колени, а простыни смяты в белоснежные комки от сильной хватки. Ку даёт ему время привыкнуть: не делает резких движений, лишь медленно насаживает на возбуждённый ствол, вслушиваясь в каждый звук его тела. Гониль и сам не держит в себе голос, протяжно выстанывает любимое имя «Чонсу», когда погружается полностью, чувствует, как каждый нерв внутри ликует импульсами удовольствия. И когда Чонсу жалобно тянет «Гониль», уже открыто его умоляя, тот мгновенно считывает сигнал и начинает, сначала медленно насаживать его тело на себя, затем отстранятся, лишь чтобы войти полностью вновь. Капитан настолько погружён в ощущение собственной похоти, что перестаёт думать о чём-то другом, кроме физического триумфа своего организма, даже о том, как громко его голос отражается от стен отельного номера, о том, каким нагим сейчас его видит Гониль. И пилоту дико нравится эта его сторона, а осознание, что Чонсу наконец-то перестал прятать её, невероятно льстит. И теперь в голове появилась странная идея эксперимента: возможно ли заставить Чонсу открыться перед ним ещё грязнее, ещё откровеннее? Ку ускоряется, постепенно, делая каждый новый толчок резче и быстрее, с удовольствием вслушивается в прерывистое тягучее «Гониль, ты чудесен» из его уст, любуется, как дрожат его мягкие бёдра. Снова появляется очередная интересная мысль, и Гониль выходит окончательно, оставив Чонсу плюхнуться на смятую простынь. Тот оборачивается на него непонимающе, одним лишь взглядом спрашивая с лёгким упрёком: «В чём дело?» Однако совсем скоро пилот хватает его за широкие плечи и переворачивает на спину, и, нависнув сверху, входит вновь: уже гораздо резче, настойчивее, что капитан аж вскрикивает не то от неожиданности, но от удовольствия. Чонсу отворачивается в сторону, надеясь, что хотя бы это поможет скрыть выражение его лица, но Гониль, аккуратно взяв его за щёки, разворачивает его обратно, хитро улыбается победной улыбкой. Он произносит довольно: — Не отворачивайся. Ты слишком красивый сейчас, чтобы прятаться от меня. — Гониль… — еле выдавливает из себя что-то связное Чонсу, ведь преобразовывать фонемы в слова сейчас слишком тяжело. Ку возобновляет движение с вожделенным вздохом, вслушивается в прерывистый голос Чонсу, всматривается в его жаждущее продолжения и в то же время стеснённое от стыда лицо и ускоряется — лишь чтобы нижний задрожал от ощущений, чтобы его милое личико окончательно потеряло прежнюю невинность, чтобы когда-то сдержанный и нежный голос превратился в грязный и грубый. И Гониль уже давно чувствует, как окружающая его плоть сжимается вокруг его ещё туже и понимает: Чонсу близок. Он и сам на грани грандиозного финиша, делает пару завершающих, чуть более сильных толчков, но перед тем, как закончить, наклоняется к парню и шепчет у горячего виска: — Люблю тебя. Чонсу кончает в тот же момент. Ярко, с протяжным блаженным возгласом, его бёдра слегка дрогают в экстазе, он прикладывает вспотевшую ладонь ко лбу и пытается восстановить дыхание. Гониль приземляется рядом, тоже тяжело дышит, наслаждаясь невероятными сокращениями мышц собственного тела. Пока Ким постепенно приходит в себя, Ку любуется его по-своему нелепым видом. Любуется без какой-либо похоти, с искренней любовью и восхищением, которые, возможно, гораздо приятнее физического оргазма. Восстановившись, Чонсу оборачивается в его сторону и произносит: — Мне очень понравилось. — Я заметил, — отвечает Гониль, наблюдая, как разгорающееся до этого счастьем лицо остывает в сторону абсолютного нуля. — Мне тоже, — Ким вновь загорается любимым огнём.

***

— Ты уверен? — спрашивает Гониль с недоумением, в его расстроенном голосе оседают явные попытки понять намерения Чонсу — безуспешные. — Да… — Чонсу опирается поясницей на рабочий стол в их каюте, смотрит вниз, пытаясь сформулировать мысль. — Понимаешь… После того свидания вчера… у нас ведь такое прекрасное впечатление и друг о друге, и о наших отношениях. Я хочу, чтобы когда мы проснулись, оно осталось именно таким. Ким вновь прокручивает в голове воспоминания об их единственной, неистово глупой и тихой ссоре. Вдруг они устанут друг от друга окончательно, и уже больше не воссоединятся так же, как после того волшебного дня, что ощущается, как благословение несуществующих теперь в этом современном мире высших сил? И как ему объяснить Гонилю, что он готов стать сектантом, ведь ему просто не верится в возможность ощущения чего-то настолько прекрасного? — Ладно. Я не хочу переубеждать тебя насильно… — Гониль стискивает зубы, перестаёт смотреть на возлюбленного, чтобы не ранить его одним лишь взглядом. Пока Чонсу наблюдает за движением прозрачной крышки, сквозь которую не то что видит, но чувствует пусть и разочарованный, но всё ещё любящий взор Гониля, в голове проносится та лекция по крионике из непростительно давным-давно законченного меда: «Если дважды поместить человека в заморозку на длительное время, крайне высока вероятность, что он забудет то, что было в период времени между ними.» Слипающиеся глаза Чонсу мгновенно распахиваются, он пытается поднять руку, чтобы хоть как-то попытаться выбраться из ледяной тюрьмы, но получается только пошевелить отмёрзшим в инее мизинце.