Ammiaphora Mirabilis

— Сынмин, мне нужно сказать тебе две вещи… — говорит Чонсу, сложив руки на груди и слегка потопывая ногой по глянцево-серому полу каюты. — Одна тебе, наверное, не очень понравится, а вторая… Ну, я не знаю, как ты отреагируешь. — Хорошо… — Сынмин, стоящий напротив, внимательно слушает собеседника, его брови скептически приподняты вверх. — В общем… Ты не против поменяться каютами с Гонилем и переехать к Хёнджуну? — Ким прикусывает губу и отводит взгляд вниз. Химик смотрит вбок и нелепо трогает щёку кончиками пальцев, теперь его голос звучит не только непониманием, но и чем-то нежным, чем-то, что он, наверное, хотел бы скрыть от Чонсу: — Нет, а что случилось? — А это уже вторая… — капитан громко вздыхает, ведь метания нервной системы внутри черепной коробки вытесняют мысли об этикете. — Мы с Гонилем теперь встречаемся… Сынмин еле приоткрывает рот после услышанного, а затем его губы из формы круга превращаются в широкую дугу: — Серьёзно? Поздравляю… Чонсу ожидал что угодно: осуждение, гнев, негодование, шок, может быть даже разочарование, но не то, что О, едва удивившись, сразу же одобрит их «нарушение субординации». Ким безмолвно пару раз хлопает распахнувшимися от неожиданности глазами, собираясь с мыслями. — Спасибо… Честно говоря, я не думал, что ты так отреагируешь. — Почему же? Вроде было очевидно, что к этому идёт… — В смысле?.. — Чонсу сводит брови к переносице, на которой появилось несколько складочек сомнения и недоумения. — Мне казалось, что ты Гонилю уже очень давно нравишься… Он всегда так мило за тобой ухаживал. Пусть и, возможно, он хотел это скрыть, было очевидно, что он в тебя влюблён. — Правда что ли? Я и не замечал этого никогда… — Чонсу мнётся на своём месте, его взгляд метается из стороны в сторону. — Не злись, но наш экипаж уже который год об этом сплетничает в ваше отсутствие… — капитан недоумённо бросает пристальный взор на химика. Тот поджимает губы в неожиданно повисшем вокруг напряжении. — То есть… А как вы начали встречаться? Чонсу решает забыть только что случайно вырвавшуюся фразу и продолжает ещё более нервно, чем до этого: — Это очень интересная история… — он делает паузу, подбирая нужные формулировки. — Пока мы летели… Гониль от скуки решил разбудить меня, мы вместе провели два года и там всё завертелось… — Ого… Получается, вы всё это время скрывали ваши отношения от нас? — Это ещё не всё. Теперь самая странная часть… Я решил провести последний год пути в заморозке, и из-за криостаза… я всё забыл. То, что мы влюбились, вообще всё, что в эти два года произошло. И когда мы прилетели, я даже не знал, что я просыпался. Я ещё не мог понять, почему Гониль так странно себя ведёт в последнее время. Разумеется, он не очень доволен был моей внезапной амнезией. Но я всё равно потом всё вспомнил. — Так, подожди… То есть, Гониль тебя разбудил, вы начали встречаться, потом ты всё забыл, а потом вспомнил, потом вы опять… — Сынмин жмурится, затем вновь открывает глаза, будто пытается понять, реально ли происходящее. — Ты мне какой-то бульварный роман пересказываешь? — Сынмин! — Чонсу раздражённо вздыхает. — Нет, всё так и было. Я вообще не хотел никому рассказывать, как это произошло, только тебе доверился, а ты… — Да я же без осуждения. Просто действительно звучит очень… необычно. — Я знаю… — на некоторое время, оба замолкают, пока капитан не решается продолжить разговор. — Ты ведь точно не против переехать? — Вовсе нет, — пальцы Сынмина еле заметно дрогают, будто его смутило то, что он даже не раздумывал над ответом. — Тем более, раз у вас такая ситуация, я даже за. Ещё раз, поздравляю, — О улыбается, вовсе не натянуто, искренне радуясь за друга.

***

Гониль торопливо, ни разу не аккуратно плюхается на сдвинутые кровати рядом с Чонсу и нетерпеливо тянет свои большие руки к его телу, а затем прижимает его к сердцу, пальцами вцепившись в ткань старой, запачканной не отстирывающимися пятнами футболки для сна. Ким недоуменно мычит в его хватке, но не вырывается, обнимает любимого в ответ. Он скучал: так долго и невыносимо, при этом сам того не зная. Он бормочет, уткнувшись в рельефную грудь: — Гониль, задушишь… Гониль не отвечает, вместо этого нежно целует его в макушку и начинает медленно поглаживать душистые волосы, зарывается пальцами в тёмные пряди. И пилоту даже страшно ослаблять хватку: будто, если он перестанет прижимать Чонсу к себе вплотную, он забудет этот момент, как они, в умиротворённой темноте, молча признаются друг другу в любви толстыми томами огромных романов. — Я так рад… — произносит Ку тихо и вдыхает запах его волос: мягкий аромат цветочного шампуня. Это так похоже на Чонсу: сурово руководить космическим кораблём, но при этом мыть голову цветочным шампунем. — Пусть и в этой экспедиции было много стресса, я всё равно благодарен ей. Мы ведь теперь снова вместе… — Я тоже… — Ким улыбается, но неожиданно хмурится. — Жаль, что у неё будет такой трагичный конец… Гониль, вспомнив о новой цели их миссии, меркнет, и теперь сквозь темноту он видит не любимого до безумия человека, а в панике бурлящих и шипящих организмов, свидетельствующие гибель собственного вида. — Мы, к сожалению, ничего не можем с этим сделать, даже если хотим, — отрезает пилот, безуспешно пытаясь изолироваться от этих мыслей и вновь вернуться в былую гармонию их уединения. — Я знаю… Но всё равно это очень жестоко. Человечество веками, нет… тысячелетиями фантазировало о внеземной жизни, только ради того, чтобы сделать из неё промышленную фабрику, — он вздыхает. — Если бы я мог, я бы хотел это предотвратить. — Знаешь, если ты когда-то решишься попробовать, я буду на твоей стороне. — Не решусь. Это, во-первых, бесполезно, а во-вторых, очень опасно… — Чонсу поджимает губы и прикрывает глаза, безвольно погружаясь в ощущение абсолютной беспомощности. — Я уже засыпаю… Мне, конечно, очень нравится обниматься, но если мы уснём в таком положении, я боюсь проснуться на полу и с больной спиной… — он не знает, как по-другому закончить тяжёлый разговор, и без того пришедший к своему логическому завершению. Уж лучше молчать, чем продолжать обсуждать это. — Ты прав… Я, честно говоря, тоже. Они отстраняются друг от друга, Гониль более нехотя, и, пусть и с трудом, со временем засыпают.

***

Сынмин, уже собираясь лечь спать в своей новой комнате, замечает, что Хёнджуна слишком долго нет, что весьма странно, учитывая, как он обожает укладываться пораньше, особенно после столь изнурительной работы. О, стиснув зубы, встаёт с постели и уверенно двигается в сторону крио камер, ничуть не сомневаясь в своём выборе. В пижамных штанах, в растянутой футболке, вовсе не боится попасться на глаза кому-то из экипажа — вместо этого, его мыслительные процессы полностью выместил Хёнджун, в глазах которого постепенно угасает жизнерадостный блеск с каждым днём. Сынмин не ошибся — геолог, наклонившись, рассматривает лужицу, что периодически булькает своеобразными звуками, словно отвечая учёному на своём инопланетном языке. Хан произносит мягко, обращаясь к существу: — Мне так жаль, Малыш… — он вздыхает, а воздух вокруг моментально пропитывается духотой безысходности. — Я бы так хотел… Ладно, это глупо. Жаль, что ты меня не понимаешь. Хотя, наверное, так даже лучше. Иначе, ты бы знал… — Хёнджун? — окликает его О. Тот мгновенно оборачивается в его сторону, его слегка приоткрытый рот застывает в выражении внезапных шока и испуга. — Ты что здесь делаешь? Хёнджун не отвечает, лишь отводит взгляд в пол, боясь признаться. В любом случае, это бессмысленно — Сынмин и так всё понимает. Химик движется в его сторону, заглядывает в тёмные, меркнущие в пучине тоски глаза, когда Хан всё же решается посмотреть на него. Внутри, О собирает свои мысли из запутанных рваных проводов в цельный механизм, и, сочувствующе выдохнув, говорит: — Я понимаю. Губы геолога слегка трясутся, так, что выговаривать слова становится трудно. — Ну почему всё так… Почему какой-то неодим важнее их жизней? Да, они неразумны, беззащитны, но… Посмотри на него, — Хан оборачивается на Малыша, — неужели он заслуживает этого?.. — Хёнджун, я… — провода в голове вновь запутались в морской узел. Сынмину остаётся только молчать, не имея понятия, что ответить в такой ситуации. О вглядывается в существо на дне крио камеры, кажется, оно начинает слегка дрожать, а бурление утихает, становится чем-то более тревожным. — Понимаю… Но я правда так не могу. Я не могу просто абстрагироваться от осознания, что уже через два месяца его убьют на моих глазах, а дальше разберут на молекулы в лабораториях лишь ради того, чтобы двигатели их кораблей стали прочнее за счёт дорогого материала. — Мне кажется, единственный выход — просто смириться… Да, мир таков, мы ничего не можем… — А если можем? — Хёнджун сжимает кулаки, но вскоре вновь разжимает их и, с протяжным вздохом, продолжает. — Ладно, бред. Мне просто надо забыть это, забыть… — Пойдём спать. На утро тебе будет проще, когда твой мозг отдохнёт… — Ты прав. В эту ночь, Сынмин долго не мог уснуть. Мешал шелест простыней на соседней кровати, пока Хёнджун ворочался в холодных объятиях бессонницы, но далеко не так сильно, как осознание неизбежного будущего.

***

— Где же он… — бормочет Джисок, пялясь на пустую кровать напротив. Недолго думая, он активирует браслет и ищет локацию Джуёна, а как только видит оранжевую точку у подлёдного океана, недоуменно сводит брови, хмурится и, непонятно зачем, обновляет страницу, пусть и она обновляется в реальном времени. Всё остаётся прежним — Джуён в кромешной тьме холодной ночи Gliese 13462 D находится у океана. — Что за… — Джисок осматривает браслет, предполагая, что он глючит, но даже как профессиональный механик, не находит ни одной неполадки. Он говорит про себя: «Ладно… значит он и правда там. Надо посмотреть, что он вообще там делает.» Совсем скоро, красная точка, обозначающая Джисока, на карте почти вплотную приблизилась к оранжевой. Увидев, как Джуён сидит рядом с берегом и, включив фонарик, рассматривает прижавшиеся друг к другу стаи лужиц во время сна. Квак бы хотел увидеть его лицо сейчас, с каким выражением он едва «любуется» этими существами, но механик его не видит сквозь непроглядную мглу. Инстинктивно стажёр оборачивается в сторону пришедшего, сразу же говорит в приёмник тревожно: — Кто здесь?.. — Джуён, что ты здесь делаешь так поздно? Джуён дрогает, осознав, что рядом с ним именно Джисок, именно тот, кто слишком часто в последнее время говорит о своей неприязни к лужицам — и вдруг становится холодно. Не от ветра с холодного океана, не от инея вокруг, а от ледяных стыда и страха. — Я… — он мечется в лабиринте собственных мыслей, пытаясь отыскать нужный ответ. — Э-э… — Неужели тебе тоже они нравятся? — брюзжит механик, перебив его. — Не сказать, что нравятся, просто… — Джуён сжимает колени ладонями. — Они… интересные. Мне любопытно, вот и всё. — Что здесь любопытного? Они же просто спят… — В том то и дело… — Квак слышит тяжёлый вдох в приёмнике. — Думаешь, они переживают о чём-то? Думают о будущем? Боятся вечности? — Конечно нет… — он выговаривает эту фразу слишком быстро, словно боясь думать дольше, чем нужно. Это же просто… аммиак. — Аммиак, да, но ведь живые… Странные, но живые. И мне так нравится, что можно быть живым, но при этом совсем не страдать, не нервничать… — голос Джуёна еле заметно дрожит, из звуковой волны превращаясь в тревожную ломаную. — Ты говоришь это так, будто восхищаешься ими… — В какой-то мере — да… — Это странно… — Джисок мнёт ткань толстых перчаток. — Ладно, жаль тебя прерывать, но нам пора обратно. Нам лучше выспаться к завтрашнему дню… — Ты прав… — отвечает стажёр расстроенно и, встав с морозной земли, вместе с Джисоком движется в сторону корабля. Шаги в этот раз казались слишком громкими, слишком громоздкими даже сквозь звукоизоляцию скафандра. Джуён хочет перебить их речью, хочет сказать больше, хочет заткнуть всё вокруг и остаться в тишине, сплетённой из дуэта их голосов. Но всё равно молчит.

***

— Нет, нет-нет-нет-нет! — бормочет Хёнджун, пока стремглав несётся в сторону крио камеры с контейнером океанской воды в руках. — Как я мог забыть его покормить! — продолжает он суетливо. Наконец-то он оказывается на месте, впопыхах заглядывает в камеру, и губы его задрожали, а глаза округлились выражением ужаса. Малыш потускнел, забился в угол и тихо урчит из своего укрытия, а вокруг него небольшая лужа из растёкшегося аммиака. Хан закрывает рот рукой, спрашивает у существа: — Ты в порядке?! Малыш забурлил, словно отвечая, но Хан понятия не имеет, как это трактовать. Геолог выдыхает — живой. Он ставит контейнер на дно камеры, лужица бросается внутрь и, прилипши к стенкам, за считанные секунды поглощает своеобразный «обед». Закончив, Малыш выбирается обратно, а Хёнджун с облегчением наблюдает, как его окрас сменяется с мёртво-серого на прежний фиолетовый блестящий малахит. Внезапно, существо начинает пузыриться, будто «кипит», бульканье и урчание становится всё глуше, что у Хана аж начинает звенеть в ушах от странных звуков. Хёнджун наклоняется, смотрит на существо с любопытством, но не успевает увернуться, когда Малыш выпускает на учёного вонючую, холодную плюху из зеленоватой слизи. Геолог морщится, вскрикивает отвращённо, рукавом пытается оттереться от жидкости, что до боли льдом прожигает кожу — в любом случае, не нанося существенного урона неуязвимому человеческому телу даже при температуре в минус несколько десятков градусов. — Малыш, ты чего… — бубнит Хёнджун, отряхивая куски слизи с себя. — И что это значит? Мне это как трактовать? — Хёнджун? Что с тобой случилось? — Хан оборачивается на обеспокоенный голос Чонсу сзади, а Ким, увидев его лицо, полностью покрытое непонятной субстанцией, почти бегом приближается к коллеге. — Это что такое на тебе?! — Всё в порядке, правда… — Хёнджун вглядывается в слизь на своих руках. — Я не знаю, что это значило и что это за субстанция такая, но Малыш выплюнул это на меня… Оба слышат урчание лужицы из камеры, но от привычки не обращают внимание. — Может, он так уважение проявляет? — предполагает Чонсу, параллельно на браслете настраивая систему на уборку в комнате с крио камерами. — Пойдём в ванную, тебя надо отмыть… — Пойдём… — отвечает Хан, далее следуя за Чонсу в сторону общего туалета. — Вряд ли это дружелюбный знак. Я подозреваю, что он так наоборот выразил обиду или что-то подобное… Я забыл покормить его вчера, вот он и разозлился. — Кто знает… Нам остаётся лишь догадываться, — дойдя до ванной комнаты, Хёнджун старательно смывает с себя слизь у раковины. Капитан продолжает: — В любом случае, у них, получается, есть чувства… — геолог замирает ненадолго после этих слов, но вскоре возобновляет процесс. — Зачем же… Ладно, неважно. — Что «зачем же»? — оборачивается на него Хёнджун, даже не до конца смыв с себя слизь. — Забудь. — Ты ведь тоже этого хочешь?.. В воздухе вокруг оседает пар от кипящей воды из-за внезапно появившегося жара раскалённого напряжения. Дышать становится тяжело, дым попадает через ноздри и оккупирует пожаром здравомыслие. — Нет, что ты… — Чонсу прекрасно понимает о чём он, даже не спросив. У самого в голове крутится по замкнутому кругу одна и та же мысль: «А что если попробовать?» — Это безумие. — А не безумие ли истреблять целую биосферу ради какого-то там дорогого материала? — возмущается Хёнджун, слегка повысив голос. Чонсу молчит. Вспоминает все разговоры с Джисоком, все слухи, все последние новости, и пальцы вдруг начинает потрясывать. — Безумие идти против Юнджин. Ты же понимаешь, что будет, если мы станем протестовать? Нас не то что уволят, нас с позором отстранят от любой научной деятельности. Хочешь что ли в Лалэнде горбатиться каким-нибудь официантом, ведь никуда больше не возьмут? — голос Кима содрагается, так, будто он сомневается в собственных же словах. — Я понимаю, но… — он вздыхает глубоко, и пепелящийся воздух становится не просто душным, а сжигающим кожный покров. — Да, ты прав. Но это же непра… — Забудь об этом. Этого не будет, — отрезает капитан и быстрым шагом выходит из ванны, громко захлопывая дверь. Оставшись наедине с собой, Чонсу прикладывает ладонь ко лбу, словно в попытке заткнуть душераздирающий вопль совести. Закончив смывать с себя слизь, Хёнджун возвращается в каюту, дабы оклематься после тяжёлого разговора с ещё более неприятным концом. Там же он встречает Сынмина, развалившегося на своей кровати и пялившегося в угольно-серый потолок. — Ты чего здесь делаешь? — окликает его Хан. — Я думал, ты работаешь сейчас… — Знаю… Просто решил сделать внеплановый перерыв, — отвечает он с явно слышимым стыдом в ослабшем от усталости голосе. Он привстаёт с кровати и переводит взгляд на пришедшего. — А ты чего весь мокрый? — Ой, это странная история… — геолог садится на свою кровать напротив. — Я принёс Малышу еду, а он взял и плюнул в меня какой-то гадостью… Пришлось отмываться минут двадцать, наверное, — он улыбается неосознанно, но совсем скоро улыбка пропадает с его лица, словно лишь одна мысль без труда стёрла его забаву недавней ситуации. — Интересно конечно, — Сынмин вглядывается в собеседника, и сам постепенно пропитывается этой же серо-коричневой краской тоски, в которой запачкался Хёнджун в наступающем отчаянии. — Ну ты чего хмуришься? — Ты же и сам понимаешь… — отрезает он дрожащим губами. Химик молчит — не только потому, что не знает, что сказать, но и от своих же эмоций и размышлений, парализовывающих всё тело и мозг, жёсткой кисточкой покрывают той самой противной краской безысходности. — Хёнджун… — он задерживает дыхание, пальцами мнёт покрывало. — Я думаю, я должен тебе это сказать… — Что же?.. — Хан приподнимает до этого упавшие к переносице брови. — Я восхищаюсь тобой, правда… Ты действительно думаешь о том, чтобы рискнуть всем, что у тебя есть, чтобы отстоять свои ценности и взгляды. Я бы так не смог… Я хочу быть таким же, как ты в этом плане, но я просто трус… — Не говори так… — сразу же бросает геолог. — Во-первых, ты совсем не трус, а во-вторых, не такой уж я и смелый. Я всё ещё не решился, и вряд ли когда-то решусь… — Это будет правильно, если мы это сделаем, Хёнджун, — Хёнджун замирает, не имея возможности пошевелить хотя бы пальцем. — Да, разумеется, это огромный риск. Но я сам считаю, что мы просто не можем оставить их на гибель, как скот на убой. Они ведь… так с нами похожи. Это не просто мягкое слово «эксплуатация», это геноцид целого вида, даже биосферы… — он сглатывает, аж горло защипало внутри. — Так восхищаясь тобой, я не могу продолжать бояться. Я по-настоящему верю, что это аморально, и раз я могу сделать с этим что-то — я должен, — он жмурится, собираясь с мыслями. В это же мгновение, вязкая краска отчаяния вокруг Хёнджуна засыхает и трескается на крошечные кусочки, разваливается вокруг, как остатки былой беспомощности. Он приоткрывает рот, хочет что-то сказать, но не знает, как. Как ему сказать Сынмину, что именно об этом он думает всегда, кроме тех редких часов сна, как ему сказать, что он готов рискнуть всем ради своих моральных соображений? Как ему сказать, что он на краю пропасти безумия? — Мы должны, — произносит Хёнджун коротко, ведь знает, что длинные объяснения здесь не нужны — Сынмин и так всё знает.

***

Закончив техосмотр корабля, Гониль устало выдыхает горячий поток воздуха, полный изнеможения. Весь экипаж уже спит кроме пилота, и Ку, на пути к своей каюте, проходит по металлически-серым коридорам и, минуя комнату крио камер, останавливается у двери и вслушивается в умиротворённое бульканье издалека. И этот причудливый звук парализует мышцы, не давая учёному сдвинуться с места и наконец-то лечь спать. Гониль смотрит в стену, которая разделяет их с лужицей и, стиснув зубы, всё же заходит в комнату. Малыш, почувствовав чужое присутствие, забурлил чуть громче и чуть выше, но пилот продолжает двигаться в его сторону — из абсолютного любопытства. Ведь что такого удивительного в этом существе, раз почти весь экипаж трясётся от мысли о его скорой гибели? Гониль заглядывает в камеру, и лужица из плоского пятна начинает собираться в полноценный сгусток, издавая глухое шипение, субстанция поблёскивает разными цветами. Ку замирает в оцепенении, не в состоянии напрячь даже самую крошечную частичку своего тела, даже моргнуть. Гониль наблюдает, как ткани преобразуются в другую форму, слышит, как бульканье становится глуше и ниже, словно организм готовится к новому действию. Пилот не успевает даже вскрикнуть, когда за считанные мгновения ледяной аммиак стягивается в форму тончайшего лезвия и, резко вытянувшись, отрезает Гонилю палец с визгливым шипением. Ку морщится от внезапной боли, на пол стекает бордовая кровь, пока палец медленно регенерирует заново. Учёный смотрит то на отрезанный палец, кровоточащий на глянцево-белом полу, то на забившееся в угол камеры булькающее существо. Гониль, унесённый в потоке адреналина и шока, как можно скорее закрывает крышу камеры и выбегает из комнаты, прислоняется к двери и, скатываясь на пол, пытается отдышаться, ведь лёгкие уже не просто качают воздух, они выталкивают его изнутри и жадно всасывают обратно. Он, замолкнув и слыша только собственное дыхание, да урчание Малыша, безмолвно пялится на постепенно отрастающий палец. Оклемавшись, Гониль настраивает систему на уборку, а возвращаясь, не может избавиться от мыслей, что они тоже хотят жить. Они тоже боятся, тоже пытаются защититься, но какое лезвие победит в борьбе с людскими технологиями? И то, как лужица реагирует на Хёнджуна, никак не вяжется с этой бурной попытки обороны. Неужели, для Малыша, Хёнджун — уже совсем не угроза? Добравшись до каюты, Гониль как можно тише открывает дверь, боясь случайно издать хотя бы малейший звук — не хочет будить Чонсу. Но только он заходит в комнату, сразу же слышит любимый голос со сдвинутых кроватей: — Наконец-то ты вернулся… Ты так долго работал в этот раз. — Я тебя разбудил?.. — сразу же спрашивает Ку. — Нет. Я не мог уснуть, пока тебя не было… Всё думал, как ты устаёшь. — Да ладно тебе… — произносит пилот, снимая с себя рабочую одежду и остаётся только в белье. — Не так уж я и устаю… Гониль ложится рядом с возлюбленным, Ким нежно берёт его за руку, а когда Ку вместо того, чтобы сплести их пальцы дёргается и шипит от боли, обеспокоено восклицает: — Ты в порядке?! — Да… Просто… — он делает паузу, думая, как бы рассказать Чонсу, не испугав его. — Это палец регенерирует… У Гониля не получается. — Ты что, палец себе отсёк?! — почти кричит Чонсу, прикладывает ладонь ко лбу пилота, а рукой прижимает его тело ближе к себе, словно если он его отпустит, то с ним снова что-то случится. — Чонсу, успокойся, всё хорошо, правда! — пытается успокоить его Гониль. — Я в порядке, видишь, зажил уже… — Так как это случилось-то?.. — вопрошает капитан, сам стараясь угомонить тревогу. — В общем… Я из любопытства решил навестить Малыша, а он взял и, наверное от страха… Я даже не успел уловить этот момент, но он собрался в что-то очень острое и отрезал мне палец. — Ужас какой… — комментирует Чонсу шокировано. — Не болит же? — Уже нет, только если дотронуться… Капитан прижимает любимого к себе, усердно стараясь не касаться пальцев, утыкается лицом в его ключицы, успокаивая и себя, и его. Гониль нежно поглаживает его волосы, молча говоря: «Всё в порядке, я рядом». — Мне совсем не хочется винить Малыша в произошедшем… — нарушает гармоничную тишину Чонсу. — Он просто испугался и попытался защититься… Сделал то, что сделал бы любой живой организм. — Ты прав. Казалось бы, сгусток аммиака, а столько в нём человечности… — Он тоже боится. Будто понимает, что мы собираемся предать его… — Должны ли мы его предавать, Чонсу? Чонсу морщится. Опять этот разговор. И Ким всё ближе к тому, чтобы сказать «нет». Но несмотря на это, он молчит, пытаясь превратить этот вопрос в риторический. Но постепенно, смысл этой фразы становится никак не мысленным экспериментом, а самой настоящей революцией в пределах черепной коробки.

***

Джисок хмуро наблюдает за тем, как Хёнджун, принеся воду лужице, с яркой улыбкой разговаривает с ней, периодически смеётся необычным реакциям существа. Механик не знает, зачем он здесь, если его так раздражает эта карикатура на привязанность, но здесь его держит попытка понять: «Почему они всем так нравятся?» Он подходит ближе к Хёнджуну, вслушивается в их диалог, состоящий из человеческой речи и инородного урчания. — Ты как? Сильно голодный? — Хан аккуратно хихикает, наблюдая, как Малыш, тихо булькая, за считанные секунды высасывает всё содержимое контейнера. — Ладно, я и так вижу… Закончив трапезу, Малыш внезапно засветился синим, холодная дымка, исходящая от существа теперь ощущается ещё морознее, что Хёнджун аж поморщился от щиплющего лицо холода. Лужица перестаёт бурлить на считанные секунды, аммиачные ткани шустро собираются в новую форму, и геолог замирает в понимании, что сейчас что-то произойдёт. Он боязливо пятится от камеры, но не успевает отойти на нужное расстояние от камеры, как Малыш свёртывается в ленточку и обвивается вокруг его руки, сжимает жидким льдом покрасневшую кожу. Хёнджун вскрикивает, морщится от боли и почти падает на пол, замораживающий конечности аммиак режет инеем тело. Хан сжимает зубы так, что скулы белеют, кости будто хрустят, превратившись в лёд. Но он не сопротивляется, лишь продолжает наблюдать за действиями существа. Джисок стремится к коллеге, чтобы освободить его от ледяной хватки, но вскоре Малыш скатывается обратно в камеру и, с привычным урчанием, принимает прежнюю форму. — Ты в порядке?! — восклицает Квак, обращаясь к шокированному геологу. — Да, всё хорошо… Больно конечно, но скоро кожа восстановится, — отвечает Хан спокойно и мягко улыбается, заставляя механика дивиться произошедшему ещё больше. — Мне кажется, эта штука пытается нас убить… — цедит Джисок и смотрит вбок. — Что за глупости… — сразу же реагирует Хёнджун. — Зачем ему нас убивать? — А что это сейчас было по-твоему? — Я не знаю, но… у меня есть догадка. — Мне интересно послушать, какие ещё могут быть значения у этого действия… — Я видел, как лужицы за бортом так делали с другими особями из своей общины… Скорее всего, это знак привязанности. — Ты бредишь что ли? — Джисок вздыхает раздражённо. — Как это может быть знаком привязанности? — Они же отличаются от нас, разумеется, они по-другому проявляют свои чувства. И почему ты так злишься?.. — геолог скептически сводит брови к переносице. — Я не злюсь! — говорит Квак, слегка повысив голос. — Не может эта штука к тебе привязаться. Вздор! Джисок быстрым шагом выходит из комнаты, спотыкаясь в процессе, но быстро найдя равновесие, оставляя Хёнджуна наедине со своими мыслями. Квак пытается заместить яркими эмоциями мысли: «А если он прав?» «А если они и правда чувствуют?», но тут же вспоминается высокая фигура Юнджин, снова вспоминается её брызгающий ядом взгляд, снова вспоминается, как Чэвон страдала из-за их конфликта… И Джисок прекрасно знает, на что она способна лишь ради того, чтобы хотя бы чуть-чуть усмирить свою ненависть к этой вселенной. И как бы Джисок не пытался возненавидеть лужиц, никакая эмоция не будет сильнее, чем страх перед этой женщиной. Он добирается до своей каюты и, предварительно громко хлопнув дверью неспециально, плюхается на свою кровать и смотрит в потолок так, будто этот кусок металла разрушил его жизнь. — Джисок, ты чего? — волнуясь, спрашивает Джуён со своей кровати. — Да ничего! Просто Хёнджун, кажется, сошёл с ума, — негодует механик, так и не обернувшись на собеседника. — Это ещё почему? — Придумал блин себе, что кусок аммиака к нему привязался… Я в жизни ничего глупее не слышал. — Ты про Малыша? — Ага… Ещё и назвал его так тупо. Я уже жду не дождусь, когда их всех перебьют на молекулы… Внезапно, в голове Джисока предстаёт сцена, как этот же Малыш обвивается вокруг него и начинает глухо урчать, так, что закладывает уши. Вспоминает, как он каждый раз набрасывается на принесённую еду, и как радуется Хёнджун, ухаживая за ним. И, самое удивительное для него самого, что его эти картины не раздражают, не пугают, не выводят из себя — они скорее милые, приятные, но от этого же ещё более страшные. И совсем скоро они иссохнут под лабораторным клиническим светом и больше никогда не будут умиротворённо булькать и обдавать щиплющим морозом. Или же, под этими же слепящими глаза лампами окажется Джисок. Он продолжает: — Это будет лучший день в моей жизни! Сколько пользы будет от неодима в их телах… — Джисок, не говори так… — механик оборачивается в сторону Джуёна и замечает, как нервно он сжимает рукой кончик одеяла. — Меня это совсем не радует… Да и я не очень с тобой согласен, что Хёнджун сходит с ума. По-моему, он наоборот прав, что они могут привязываться. — И ты туда же… — цедит Джисок и цокает. — Почему вы все так за них переживаете? — Потому что они тоже чувствуют, Джисок, — твёрдо отвечает Ли, заставляя Квака непонимающе скосить взгляд в его сторону. — Они тоже могут ощущать боль, тревогу, страх… Прямо как мы. Разве это гуманно? — Ты ещё и сравниваешь нас с ними… Я вообще не боюсь, в отличии от них. — Джисок… — Джуён вздыхает. — Я не очень умею давать хорошие советы, но попробуй понять, почему ты их так ненавидишь? Может, ты просто боишься их? Или чего-то ещё… Разве тебе не хватает ненависти в этой жизни? Что они тебе сделали? Джисок жмурится, и в темноте сжатых век не может скрыться от преследующего его: «Он младше меня на двести лет, но гораздо взрослее». Он мнёт ткань футболки в дрожащих руках, пытается сбежать от жестоких, невероятно быстрых и до боли сильных тревог, а ещё страшнее — воспоминаний. Джисок, сжимая ложку во рту, уже чуть ли не кричит на девушку, пока та развалилась в постели, спрятавшись под двумя одеялами: «Чэвон, ты уже два дня не ела! Я понимаю, что тебе тяжело, но есть-то надо… Ты так похудела, смотреть больно…» В ответ лишь вялое мычание, а Чэвон отворачивается к стене. «Я не знаю, что у тебя там случилось с Юнджин, ты мне не рассказываешь, но прошу, поешь, ради меня…» Джисок тряхивает головой, пытается вернуться в настоящее, и наконец-то всплывает в его сознании что-то, кроме разрывающих на части отрывков прошлого и ближайшего будущего: надо проверить каркас корабля — Гониль после техосмотра сказал, что нашёл несерьёзную неполадку. Механик шустро встаёт с кровати, так и не ответив Джуёну и почти бегом несётся в сторону выхода на поверхность. Но, уже готовясь надеть скафандр, понимает: он не в состоянии делать хоть что-то, кроме внутреннего побега от терзающей его рефлексии. Вздохнув, он заходит в комнату крио камер и, сев рядом с пристанищем Малыша, вслушивается, как лопаются аммиачные пузырьки. — Ну, и чего? — сам спрашивает у Малыша Джисок. — Чего не шипишь? Не плюёшься? Бурчание лужицы становится чуть громче, всё ещё вовсе не структурированным, но похожим на реакцию на пришедшего. — Мы ведь скоро тебя убьём, знаешь? Собственными руками… — Квак морщится, жмурится, представляя эту картину вместо вида белоснежных, одним лишь цветом веющих холодом стен, пытаясь получить от этих фантазий положительные эмоции — не получается. Джисок встаёт рядом с камерой, заглядывает внутрь — Малыш сидит почти неподвижно, только шуршит аммиачными тканями. Не выпадает вперёд в самообороне, не шипит — тихо сидит на своём месте, не стремясь причинить вред. Существо начинает урчать — совсем не настойчиво, аккуратно, но у Квака всё равно закладывает уши из-за чересчур часто гнущейся звуковой волны. Механик выходит из комнаты; не знает, куда ему деться от навязчивого бульканья, терзающих преследователей-мыслей и жутких воспоминаний. Но, к его облегчению, он слышит рядом с собой торопливые и размеренные, очевидно, знакомые шаги Сынмина. Любая беседа с живым человеком кажется лучше той ситуации, в которой он находится сейчас. — Привет, — окликает он химика сразу же. — Привет… — отвечает О, подойдя на нужную дистанцию. — В чём дело? — Ни в чём… Скучаю просто, — нервно отмахивается Джисок. — Ты в порядке? Что-то случилось? — Сынмин обеспокоено приподнимает вверх тонкие брови. — Всё хорошо, серьёзно… — механик выдыхает, а ощущая, как кислород покидает лёгкие, пытается успокоиться. — Куда идёшь? — Собираюсь выйти за борт, Хёнджун попросил побольше понаблюдать за поведением лужиц… — химик скептически прикрывает веки, рассматривает собеседника внимательно. — Пойдём со мной. Мне кажется, тебе не помешает пройтись. Успокоишься хоть чуть-чуть, в конце концов… — Я спокоен, — чуть громче положенного выговаривает Джисок медленно, пусть и хочется гораздо грубее и ярче. — Так пойдёшь? — Ага… — Джисок понимает — Сынмин прав. Как старшему, как коллеге, как другу — он решает ему довериться, ведь эмоции и правда гораздо лучше уходят во время прогулки, словно сквозь толстые ботинки впитавшись в землю. Учёные быстро одеваются в скафандры, благодаря технологиям сделав это только несколькими нажатиями на браслет и выходят на поверхность: вокруг вновь почти непроглядная тьма, изредка нарушаемая фиолетовым аммиачным блеском, но по расписанию скоро должно рассвести. Джисок включает фонарик на шлеме, видит, как блеск превращается в полноценный жидкий силуэт, но отвлекается на голос Сынмина в приёмнике: — Интересно, что у них, кажется, есть аналог «сна». Мы с Хёнджуном наблюдали за Малышом, если его поместить в темноту, он тоже замирает, и просыпается только если светло. Видимо, они каким-то образом берут энергию из света, а когда его нет, отключаются… Малыша вообще нереально в чувства привести, если не включена хотя бы одна лампа. — Ты говоришь это с такой интонацией, будто тебе это действительно кажется забавным… — Не то чтобы прям забавным, скорее… — химик оборачивается в сторону механика, и даже сквозь стекло скафандра видит, как зарделось его лицо, в приёмнике слышит, как громко он дышит и как напряжённо звучит его голос. — Джисок, да в чём дело-то? — Ни в чём! — кричит внутри замкнутого стекла Квак, Сынмин дёргается от хлещущего удара звуковой волны в барабанные перепонки. — Просто вы все с ума посходили с этими лужами! Как вам эта воняющая аммиаком куча дороже собственных жизней?! О подходит ближе к другу, заглядывает прямо в тёмно-карие бездны негодования, волнуясь, что сейчас он не в состоянии контролировать не то что свои чувства, но и, вероятно, действия. Джисок продолжает: — Я сплю и вижу, как наконец-то прилетит второй экипаж и перебьёт их всех. Может, хотя бы тогда вы поймё… — Джисок, — холодно, совсем не громко, но резко, как плеть по ушной раковине бьют его слова. — Ответь себе сам: ты действительно этого хочешь, или просто боишься? — Боюсь? Чего? Ничего я не боюсь! — продолжает бороться механик. — Тогда убей её, — Сынмин кивает в сторону отключившейся лужицы рядом с Джисоком. — Ты ведь так об этом мечтаешь. Джисок замирает. Пальцы в толстой перчатке дрогают, а губы бледнеют болезненным холодом. Он пару раз моргает, пытаясь осознать происходящее и, сжав кулаки, произносит: — Хорошо… Он ломающимися ногами подходит к существу — то не двигается — совсем беззащитно перед человеком. Стискивает зубы, пялится на аммиачный сгусток, блестящий под мёртвым светом фонаря. Ногти уже впиваются в кожу ладони даже сквозь перчатки, но Джисок не замечает боли. Сердце качает кровь так, что она скоро ручьём польётся из ушей, лёгкие морщатся сухим жадным глоткам воздуха, что в горле першит. Он поднимает ногу, целится прямо в организм — тот не шевелится, продолжает беззаботно лежать, не сопротивляясь. Он медленно, еле удерживая равновесие, опускается прямо на существо, и Джисок пытается — пытается резко замахнуться на него и вдавить в землю, так, чтобы жизненные соки разбрызгались, а оно умерло в муках, но мышцы словно замерли в прилипшем инее. Однако этот же парализующий мороз в момент оттаял, когда Квак пятится назад, подальше от спящей лужицы, стыдливо оборачивается на Сынмина, смотрящего на него через помутневшее стекло шлема. — Вот видишь, — нарушает болезненную тишину О, пусть и звук его голоса душит ещё жестче. — Я просто… — тараторит механик. — Я просто испугался, что она проснётся и… — Да, ты испугался, Джисок. Но не лужицы, а МООЗ. Джисок молчит. Смотрит в тёмно-фиолетовую почву, пытаясь найти спокойствие в редких впадинах вязкой земли. Он выдыхает, а вместе с воздухом выпускает напыщенную, маскирующую собственную трусость злость. — Ты прав, — он торопливо уходит из поля зрения Сынмина, стремясь спрятаться от его давящего надзора. Сейчас хочется лишь забраться под одеяло до макушки и, словно ребёнок, прятаться под ним от пугающей реальности.

***

Во время общего ужина, во рту стало вязко, язык прилип к нёбу, а губы онемели — вовсе не от еды. За круглым столом собрались все шестеро, изо всех сил стараясь сконцентрироваться на не самых вкусных сух пайках, а не на безумной идее, бродившей из одного ума в другой, нарушая привычную гармонию в их экипаже. Джисок не выдерживает тишины: — Как вам еда? Уж лучше глупая, абсолютно светская беседа, чем рвущее проводочки нервов молчание. — Так себе… — отвечает Чонсу, беря на себя задачу разрядить обстановку, как капитан. — Я так давно прошу начальство сделать хоть что-то, чтобы они больше заботились о нашем питании — безуспешно. Джуён присоединяется: — Видимо, поможет только восстание. Прежняя тишина теперь кажется комфортной Землей, а нынешний немой шок — как выйти без скафандра на безжизненный, холодный Плутон. В горле пересохло, взор помутнел, в голове противно звенит: Джуён не про еду. Сух паёк уже кажется не посредственной едой, а сырым трупом канализационной крысы, который хочется оставить на тарелке и сбежать подальше от жуткого смрада. Все торопятся как можно скорее покончить с едой и спрятаться в уютных каютах от принятия реальности. Реальность наступает следующим утром, кислотным цунами с вибрацией браслета и всплывшей голограммы с сообщением от Чонсу о срочном сборе. Все знают, о чём они будут говорить.