Меж подводных стеблей

Безглагольно глубокое дно, Без шуршанья морская трава. Мы любили, когда-то, давно, Мы забыли земные слова Самоцветные камни Песок. Молчаливые призраки рыб. Мир страстей и страданий далек Хорошо, что я в Море погиб К.Бальмонт

Лань Ванцзи никогда не просил никого истолковать этот сон. Он, сон этот, никогда и не притворялся явью. Просто сразу же, стоило в урочный час лечь, скрестив на груди руки и переплетя пальцы, как вместо полога кровати над ним начинала мягко волноваться водная гладь, такая прозрачная, как бывает зимой после прихода больших холодов. Пустые, уже выронившие семена коробочки лотоса постукивали сквозь неё мерно и дробно, высохшим костянистым стуком, сухим и мертвым, но всё тише и глуше, до тех пор, пока волна не успокаивалась вовсе. Тогда появлялся лёд — вначале почти тонкой пластинкой слюды, а после — иглами и наростами, прозрачными кристаллами ледяных мечей в предельном, немыслимом холоде, какого не бывает на свете. Сквозь лед порой проступали смутные очертания, чьи-то силуэты: дяди ли, брата ли — безразлично, белесая преграда искажала голоса, стирала лица и не давала услышать слов и смысла говорящего. Он просыпался, когда ледяные острия касались губ, груди, живота, когда они начинали прорастать внутрь, останавливая кровь — просыпался без страха перед гибелью, но с обреченной мыслью: мир промерзает до самого дна, теперь погибнут и корни, и семена, а значит, даже возвращение солнца ничего не изменит. Нет, этим снам не нужно было толкования, и, вместе с тем, они без ошибки предупреждали о наступлении дней душевной скорби — долгих или нет, это как получится. — …а потом трупы начали сражаться друг с другом. Нет, правда, так оно и было, и те двое других… получается, защищали нас. — Лютые мертвецы никого не могут защищать. — Будь Лань Цзиньи из другого ордена, он бы уже размахивал руками, ну а так — только подался в сторону Лань Сычжуя, покачивая перед ним раскрытой ладонью. — Они только… едят, едят и едят. Остальные ученики смотрели на них молча, потому что когда Сычжуй и Цзиньи начинали спорить, ничего больше в их спор не втыкалось. — Значит, был кто-то, кто натравил их на третьего, и не позволил трогать нас. — Не-бы-ло-там-ни-ко-го, — в одно многосложное слово-гусеницу высказался Цзиньи и сразу же уточнил: — Ну если не считать молодого господина Мо, но будь он таким могучим темным заклинателем, он бы эту свою семейку сто лет назад на шкурки распустил бы. — Довольно, — уронил Лань Ванцзи — Не забывайтесь в спорах. Он обвел ученический отряд Лань Цзиньи и Лань Сычжуя взглядом. — Жду отчеты. Сломанное колесо жизни поворачивалось тяжело, с натугой, низвергая его постепенно куда-то в странный, искривленный, изуродованный мир необъяснимой апатии и нетерпимости к живым и мертвым, хромых мыслей, которые не всегда получается додумать до конца, и слов, которые приходится ворочать на языке как камни. Вот и сейчас с трудом получалось: вникать, извлекать из обсуждения настоящую последовательность событий. Но ничего, из отчетов, прочитанных по очереди, станет яснее, что именно случилось и как ученики толкуют это. Осталось выдержать завтрашнюю охоту, а там он вернётся в Облачные Глубины и поднимется в горную обитель, а спустится — весной, может быть, когда колесо вновь повернётся к солнцу. Может быть, и не будет в этот раз такого, что даже встать к медитации понуждаешь себя с трудом, а ци в теле едва теплится, и, кажется, по себе самому надо уже играть Расспрос, чтобы хоть чего-нибудь от себя добиться. А-Юань поднялся в покои за ним, вместе с ним, и теперь бродил вокруг стола, за которым Лань Ванцзи сел, медленно перебирая пальцами струны. Заваривал травяной чай — он давно уже составлял травы для опекуна на свой вкус, если тот не просил его заранее. — Отправляйся спать, А-Юань, — попросил его Лань Ванцзи, когда тот поставил перед ним на подставке чайник и пиалу. — Сегодня ты устал. — Хорошо, Ханьгуан-цзюнь. — Сычжуй слегка кивнул. — Только вот…— чуть смущенно начал он, — ученики клана хотели спросить вас, дозволено ли им будет этой осенью поехать на гору Байфэн, если орден Цзинь объявит большую охоту после праздника Середины Осени? — Орден Цзинь не присылал приглашений. — Нет, но по слухам… — Если они верны, я попрошу главу ордена Лань, чтобы он причислил к свой свите хотя бы тебя и Цзиньи. Прозвучало не мягче костяного стука иссохших лотосов надо льдом. Лань Ванцзи вздохнул. — Возможно, этой осенью мне придется удалиться от мира на некоторое время, А-Юань, — с усилием проговорил он чуть ласковее. Воспитанник слегка склонил голову. — Если Ханьгуан-цзюнь должен будет удалиться в затвор, я буду служить ему. — Нет нужды. — Он поднял от гуциня взгляд. — А-Юань здесь не для того, чтобы прислуживать мне. Ты понял меня? — Этот ученик понял, — отозвался Сычжуй, отмерив в голос столько тихого непокорства, сколько счел уместным. Он отхлебнул травяной настой. Мелисса и шиповник — тот самый чай, который он всегда предпочитал, вынужденно отлучая себя от мира. А-Юань был удивительным, наблюдательным ребенком. Что ж, если бы сам Лань Ванцзи всегда поступал так, как считал нужным, может быть, ему и не случилось никогда услышать шелест, с которым растет во сне лёд. То, что рано или поздно этот омерзительный день закончится, трудно было рассматривать как утешение. Это можно было лишь принять как нечто данное. Непременное. Кривизна мира становилась теперь тяжкой и почти видимой. Лица превращались в рыла, а рыла становились масками демонов. Лекари всегда списывали это… искажение чувств на непредсказуемые колебания в уровне внутренних сил. Называли простым последствием наказания дисциплинарным кнутом. Это было — так, и не совсем так. Бессмысленная муть, ледяное дно, нерасцветающие лотосы. Наказание, наложенное на себя самого и скрепленное собственной кровью. Проклятие на самого себя — до исполнения неисполнимого желания. Навсегда. ...Убить Цзян Ваньиня, хотя бы ради того, чтобы не натыкаться больше на последствия того, как преследует он последователей Старейшины Илина… Мысль спотыкалась сама о себя. Говорить связно, отсылая учеников, удавалось отчего-то с трудом, и даже признательность Цзинъи и Сычжую за то что они взяли основную часть разговора на себя, шевельнулась в душе едва-едва. Нельзя было убить — тень этого поступка непременно легла бы на Сычжуя, которого Лань Ванцзи привел в орден, и ради Сычжуя он держался, а ненависть, дитя искалеченного душевной болью мира, поднималась из-под ребер, как ил со дна, и ломило отчего-то спину и правую руку повыше локтя. Дурак в кривой маске, от которого Цзян Ваньинь лишь отвлекся, продолжал почему-то стоять за деревом, доказывая, что разумного соображения в нём нет и впрямь ни на самую мелкую серебрушку. Да и сила — еле теплилась. Что ж, не доведется ему узнать, каково это — похоронить во тьме блестящие способности и действительно острый ум. Шаг за шагом Лань Ванцзи представлял себе дорогу к горной обители, которую проделает завтра, когда всё закончится. Узкий мостик через ручей. Ива над ним, наверняка разрослась. Шатающийся камень на тропе — Лань Ванцзи ни разу так и не собрался убрать его, словно камень, повисший над пропастью, должен был упасть не теперь, но в собственный час, в соответствии с предначертанной ему судьбой. Узкая дверь в скале и выбитые в камне ступени. Площадка для медитаций над обрывом. Не дом — нора, в которой зверь прячется зализывать раны. Если даже в самые плохие дни через силу восстанавливать ци, и не забывать делать воинский канон, рано или поздно станет легче, а потом — и вовсе вновь начнут веселить в глубине души споры учеников и радовать улыбка А-Юаня. …невозможно было, чтобы этот, даже этот, разлетевшийся с полей битв по всей Поднебесной мотив игрался так — визгливо, страшно. Чтобы музыкант брал дыхание таким беспардонным образом ровно там, где у него кончился воздух, как будто до этого вовсе никогда не подносил к губам флейту, не дотягивая до конца каждую вторую, а то и каждую первую фразу. Лань Ванцзи замер у перил наскоро возведенной беседки, едва не раскрошив их пальцами в щепу. Не хотелось оглядываться и видеть, что думает и чувствует при этих звуках Цзян Ваньинь, глава Цзян — ведь не может же он совсем ничего не чувствовать, — но, должно быть, даже демон, посланный из самого нижнего департамента ада для того, чтобы заставить Лань Ванцзи страдать, не придумал бы такой нелепицы. Мог ли это быть тот же самый дурак в кривой маске? Если и был, то ума у него оставалось даже меньше, чем на первый взгляд. Если и был, то желалось — сомкнуть у него пальцы на шее до хруста, только лишь чтобы прекратить эту музыку: ту, которая когда-то в руках и у губ звучала и нежно, и с угрозой, и говорила с духами, ни разу не запнувшись, в битве в Безночном городе. Шелестнуло одеждой за спиной — это Цзян Ваньинь, ненавидимый, но не убитый, не сдержался, отправился навести порядок. Пусть. Лань Ванцзи остался один. Он думал о крохотном доме на самой круче, том самом, к которому ведет в гору тропинка, узкая оттого, что по ней ходят нечасто, с шатающимся камнем примерно посередине, тем самым, который должен упасть точно в своё время и час. Земля коротко вздохнула, словно освобождаясь от проклятия, и камень, пошатнувшись, утратив равновесие, покатился вниз, набирая скорость.