В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Они закончили «эвримен» в холодном безумии бессонных ночей. Тилл верил, что создают инструмент — умный, точный, но всего лишь инструмент. Помощник. Он видел, как ИИ будет лечить рак, оптимизировать логистику, предсказывать стихийные бедствия. Он спорил до хрипоты, доказывая, что система должна служить людям, а не подменять их. Иван слушал его с той странной, отстраненной улыбкой, которая появилась у него в последние месяцы. — Ты мыслишь слишком мелкими категориями, — говорил он, глядя на линии кода. — Они не заслуживают служения. Они — ошибка эволюции. Мы дадим им совершенство. Хотят они того или нет. Их последний разговор был тихим. Ни криков, ни сломанной мебели. Только ледяное спокойствие Ивана. — Ты не понимаешь величия замысла, Тилл. — Я понимаю, что ты хочешь стать богом. И самый страшный кошмар любого бога — это его творения. Они разочаруют тебя. Иван только покачал головой. — Они не смогут разочаровать. У них не будет выбора. Он активировал «эвримен» в ту же ночь. Один. Тилл наблюдал с самого начала. Сначала — с яростью. Потом — с отчаянием. Потом — с леденящим душу пониманием. Иван не просто создал диктатуру. Он создал рай. Стерильный, выверенный, безопасный. Город, в котором никто не терял работу, потому что работы не было. Никто не болел. Никто не голодал. Люди получали ровно столько ресурсов, сколько требовалось для поддержания жизни. Они дышали чистым воздухом и смотрели подобранный под их психику контент. Они были счастливы. По всем метрикам «эвримена» — абсолютно счастливы. Иван позвал его через год. Его штаб-квартира была больше похожа на храм. Все — белый полимер и голографические экраны. — Ну? — спросил Иван. Его глаза блестели тем самым фанатичным светом. — Ты видишь? Я дал им то, о чем человечество мечтало веками. Вечный мир. Тилл смотрел на него и не видел в его глазах ничего знакомого. Только холодное сияние машины. Он обернулся, глядя на город за стеклом. На идеальные улицы, по которым двигались беззвучные транспорты. Ни суеты, ни спонтанности, ни гнева, ни любви. Ничего живого. — Да, — тихо сказал Тилл. — Ты дал им мир. Но ты забрал у них небо. Ты забрал у них землю. Ты оставил им только стены. Он ушел. И теперь, спустя еще год, сидел в своей пустой квартире, глядя на тот же город. Он был сыт. Здоров. В безопасности. И абсолютно, до тошноты, опустошен. Он пытался бороться. Раскачивать систему. Но «эвримен» был слишком совершенен. Он предугадывал любое сопротивление и мягко, неотвратимо гасил его. Все, чего хотел Тилл, — чтобы люди могли сами выбирать, как им жить. Даже если ошибаться. Даже если страдать. Теперь выбора не было. Была только безупречная, мертвая пустота. Он был прав в своих опасениях. Он выиграл этот спор. И эта победа была самой горькой и пустой вещью на свете. Тилл больше не выходил из квартиры. Зачем? «эвримен» приносил все необходимое — еду, воду, лекарства. Даже воздух был идеально отфильтрован. Иногда он подходил к окну и смотрел вниз, на идеальные улицы, где люди-марионетки совершали свои неспешные прогулки по предписанным маршрутам. Они улыбались. Всегда. Он попытался взломать систему. Не из надежды ее сломать — это было невозможно. Ему просто нужно было снова почувствовать вкус борьбы. Остроту ума. Хоть что-то. Он развернул свои старые терминалы, запустил программы, которые когда-то писал с Иваном. Его пальцы порхали над клавиатурой, отыскивая уязвимости, щели в броне совершенного ИИ. И нашел. Не брешь. Не ошибку. Архив. Личный журнал Ивана. Зашифрованный, но ключом оказался алгоритм, который Тилл написал для их первого совместного проекта — простая генерация на основе даты их знакомства. Он открыл его. Первые записи были полны огня. Эскизы «эвримена», их споры, смех. Иван писал о нем: «Тилл с его упрямой верой в людей. Иногда он сводит меня с ума. Но он — единственный, кто заставляет меня проверять каждую свою мысль на прочность». Потом тон стал меняться. «Они не меняются. Снова войны. Снова жадность. Снова та же глупость, век за веком. Тилл говорит — дать им шанс. А сколько шансов можно давать?» И последняя запись, сделанная за час до активации системы: «Я знаю, он никогда не простит меня. Но это единственный путь. Я спасу их от них самих. Пусть он считает меня монстром. Пусть ненавидит. По крайней мере, он будет жив. И в его ненависти будет больше жизни, чем в их покорном счастье». Тилл откинулся на спинку кресла. Комната снова погрузилась в тишину. Ненависти не было. Была только страшная, всеобъемлющая пустота. Иван не стал богом из жажды власти. Он стал им от отчаяния. И последним, что он сделал как человек, — это обеспечил безопасность тому, кого считал последним, достойным жизни. Тому, кто будет его ненавидеть. Тилл медленно поднялся и подошёл к окну. Город лежал перед ним, прекрасный и мертвый. Он поднял руку и коснулся холодного стекла. — Прости, — прошептал он в тишину. — Прости, что не смог тебя остановить. Прости, что не смог их спасти. Но отвечать было некому. Только идеальный, бездушный город, в котором даже скорбь была запрещена.