В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Они дали клятву молчания. Сквозь годы она проросла кошмаром. Иван стоял на пороге его мастерской без приглашения. Дождь стекал с плаща, образуя лужу на полу. Он был таким же — выхолощенным, официальным, пахнущим чернилами и строгими заклятьями. Архимаг. Столп магического порядка. — Это твоих рук дело, — не поздоровавшись, бросает Иван. Его глаза были пусты. Так бывает, когда смотришь в бездну и делаешь вид, что ее не заметил. Тилл не отрывается от алхимической горелки. Плавит свинец для новых чар. Руки не дрожат. — Конкретней. — Убийства. На окраинах. Ритуал… тот самый. Тилл ставит тигель. Оборачивается. Смотрит на лицо, которое когда-то знал лучше своего. Теперь — маска. — И с чего ты решил, что ко мне пришла твоя совесть? — Не шути, — голос Ивана становится опасным и тихим. — Мы оба знаем, что это вернулось. Ты копался в том, что было похоронено. Тилл рассмеялся. Сухо, беззвучно. — Похоронено? Ты поставил на том месте табличку «несчастный случай» и думал, что этого достаточно? Ты замазал ее, как и все в своей идеальной жизни. Он подходит ближе, через лужу от плаща Ивана. — Он не «умер», Иван. Мы его убили. Нашим высокомерием. Нашим страхом. Мы призвали то, что не могли контролировать, и когда оно обернулось к нам, мы убежали. А его… оставили. Иван не моргнул. Но в его каменном спокойствии появилась трещина. Глубокая, как шрам. — Мы дали клятву. — Клятву трусов. И теперь этот «скелет» вылез из нашего шкафа. Не я его позвал. Он пришел сам. Потому что пора платить по счетам. Тилл поворачивается к полке, сгребает в мешочек несколько кристаллов, склянку с черным песком. — Что ты делаешь? — голос Ивана дрогнул. — То, что мы должны были сделать тогда. Остановить это. А ты… — Тилл окидывает его взглядом, полным старой, выцветшей боли. — Иди назад. В свою башню из слоновой кости. Продолжай делать вид, что в твоем шкафу пусто. Он выходит в дождь, не оглядываясь. Знает, что Иван не последует. Его «скелет» был слишком тяжел, чтобы нести его в мир, полный глаз и вопросов. А Тилл нес свой годами. И теперь, наконец, это бремя обретало смысл. Дождь не прекращался. Он заливает трущобы, смывая грехи города в сточные канавы. Здесь, на окраинах, магия была другой — грязной, острой, настоящей. Как ржавый гвоздь. Тилл идет по знакомому маршруту, ноги сами несли его к месту, которое годами горело в его памяти. Заброшенный цех. Тот самый. Дверь висит на одной петле. Внутри пахнет озоном, ржавчиной и смертью. Свежей смертью. На полу, в центре когда-то нарисованного мелом круга, лежит тело. Молодой парень. Глаза широко открыты, в них застыл тот же ужас, что Тилл видел тогда. Грудь разорвана изнутри. Так работало то существо — оно выедало душу, оставляя лишь пустую оболочку. — Я знал, что ты придешь. Тилл оборачивается. В дверном проеме, залитый дождем, стоит Иван. Его безупречный плащ испачкан грязью. Он держался за косяк, будто под ним проваливается земля. — Твоя башня из слоновой кости стала тесной? — бросает Тилл, не отрываясь от тела. — Он был учеником в моем архиве. Третьего дня попросил отчет о… о том инциденте. Говорил, что для исследования. Тилл коротко кивает. Все было ясно. Любопытство. Неопытность. Смертельный коктейль для мага. — Он не закончил ритуал. Не хватило сил. Но приоткрыл дверь. Достаточно, чтобы Оно почуяло жизнь. — Мы должны… — Иван делает шаг вперед, его голос срывается. — Мы должны его остановить. — Мы? — Тилл наконец смотрит на него. В его глазах горит та же ярость, что и в ночь их последней встречи. — Ты проспал пятнадцать лет в своей лжи, Иван. А теперь проснулся и решил, что «мы»? Нет. Ты здесь, чтобы убрать очередное пятно. Как тогда. Он отворачивается и начинает рисовать на полу соляные линии. Руки движутся автоматически, память тела оживает. — Я не дам тебе сделать это в одиночку, — говорит Иван тихо. — Ты уже не можешь мне помешать. Тилл достает черный песок и начинает сыпать символы. Старые символы. Те, что они придумали вместе. — Я… помню, — шепчет Иван с другой стороны круга. — Правый символ нужно зеркалить. Ты всегда забывал. Тилл замолкает. Его пальцы сжимает мешочек так, что костяшки побелели. — Заткнись. — Нет. Ты хочешь нести это один? Не получится. Ты прав. Я бежал. Я закопал нашу вину и притворился, что ее нет. Но… — Он делает шаг внутрь цеха. Его ботинки размазывают кровавую росу на полу. — Но я носил его лицо с собой каждый день. Все эти годы. Тилл не отвечает. Но когда он продолжает чертить, он зеркалит правый символ. Молчание между ними стало другим. Больше не пустым. Оно было тяжелым, как гроб, но в нем наконец лежит правда. — Оно вернется сюда, — говорит Тилл, заканчивая круг. — К месту силы. К месту первого убийства. — Как мы его удержим? В прошлый раз… — В прошлый раз мы были мальчишками. Теперь у нас есть кое-что посильнее юношеской магии. — Что? — спрашивает Иван. Тилл смотрит на него. Впервые за вечер — прямо, без ненависти. — Вина, Иван. У нас есть вина. И ей некуда деваться. Он гасит свечу. В цехе остается только свет дождя за окном и густая, живая тьма, которая ждет своего часа.