Vivitem Operis de Vias Exodites (ДЕМО)

— Са… Кажется, каждый раз, когда происходило что-то серьёзное, рядом был хотя бы один мотылёк, точь-в-точь такой же... — Я так и думала… — царица моментально помрачнела, — Это были ситуации, где твоей жизни угрожало что-то, ведь так? — Са'о ма… Что это значит? — Вероятно, Азот-домен уже давно проявился… — Сарэ-э…? — парень потупил взгляд, — А на Исёль-Утском, можно? — Эманации эфирной энергии, которые связались с твоим телом на метафизическом уровне, — Мияко лишь продолжила диктовку теории, в уже привычном для себя полном, механичном забытье, — Ты, теперь — что-то вроде плацдарма, и представляешь некий интерес для… — Мимиттанай да! Мэй, я тебя прошу — проще! — Байлонг закатил глаза — позабыв, что мать теперь из состояния «справочника» вряд ли выйдет; тревожные, накатившие разом мысли, всë же, вырвались на волю – парень помрачнел, и чуть дрогнувшие руки быстро выдали его состояние, — Я ведь выживал… Случайно? — На твоей защите стояли Кхайбэ-Аккум – ты бы не умер. Не стала бы я сама им доверять – не смогла бы принять Signa Inani. — Ма-а сэн-н… С такой дрянью в моём теле — лучше бы помер. — Опять эту чушь несёшь?! Мы это уже обсуждали — всё будет нормально, у тебя в запасе пара десятков лет как минимум. К тому же они дают огромные преимущества. Если овладеть ими, тебя никто не остановит. — Я не солдат, даже не наëмник какой — зачем мне это? — Ты — принц, а отец твой не вечен. Меня править единолично никто не пустит — традиции. И, я полагаю, что с Ли’ен, охотящимися на тебя, тебе это будет полезно; да и с каких пор ты — не искатель приключений?.. — Да домосед я! Царица сложила руки и посмотрела на парня взглядом неизмеримо тяжёлым — от всей той иронии, его переполнявшей. Ощущение почти физического напряжения в воздухе давило Байлонгу на голову — и он резко осознал, что открывать рот ему не стоило. Правда, поздновато — что он, тоже, понял, следом. — Не надо на меня так смотреть. Я сказал, что сказал. — Са, са. Домосед ты, са’о ма? Пьяные похождения с Юдифь, и перипетии заправского героя-любовника с тем мальчишкой, у которого ещё молоко на губах не обсохло, и когда ты, уже в сотый раз, сбегал на батрачий фестиваль в городе — это, разумеется, всë мои галлюцинации, йян’та но-ка? — Не знаю ничего подобного, не доказано, — Байлонг взглянул на мать украдкой, будто бы с шокированным видом. — Да твой отец и то креативнее оправдания придумывал, когда уронил в камин один из моих томов, — женщина зычно хихикнула, вспомнив эту историю, — Нет, это ж надо, блять, такое придумать — «у Нецах случился приступ эпилепсии, который проявился столь внезапно, когда она прибирала кабинет, и она швырнула книгу в камин»! — Да я не могу иначе — мне нужно как-то расслабляться! С таким количеством обязанностей и без хотя бы секунды отдыха — удавиться хочется! — Са, са, только не плачь. Может, капитана гвардии позвать, чтобы он тебя успокоил? — Мэй, да какого хера — это низко! — Достаточно ты надо мной уже поиздевался, — холодно ответила Мияко, — У меня терпение большое — но, сука, не бесконечное. — Оно всë само так сложилось! — Само — полезло бодаться дёснами со взрослым мужиком, который на малолеток неровно дышит? Само, к нему на член упало, блять?! — Мияко не унималась – было видно, что прошлое всё ещё её задевало, и ещё как задевало, — Что ж на Йесод так не «спотыкаешься» — вы ж почти как братья; или боишься, что у деда сердце откажет, вместе, блять, «свалитесь»?! А давай, ты вообще всей нашей гвардии по мудьям прокатишься — вот, всем, весело будет! А мне-то как весело, потом — доказывать Дайддатсу, что мой сын не «педераст грязный», как они любят нас всех за глаза называть — а просто «само» !.. Закончили. Теперь, к делам насущным. Помимо обучения своего обычного — мы с тобой будем заниматься специальными упражнениями, тай-цзы. — Сарэ-э?.. — лицо Тригонкалвес — красное, аки закатное небо; он открыл было рот, желая сказать что-то ещё в своё оправдание, но не вышло — и было уже поздно. — Методики по контролю собственного тела и потоков жизненной энергии, через него проходящих. Кто-то говорит, что с её помощью, даже люди без магических талантов могут открыть в себе таковые. Я, лично, в этом сомневаюсь – нужна предрасположенность… Байлонг снова закатил глаза, настолько — что ему самому стало больно. Женщина невольно поëжилась, заметив это, осеклась, и вернулась «на землю» из горячо любимых «научных эмпиреев». — Умматта'зэмас, опять отвлеклась. Изучив в достаточной мере, потом, теоретический материал магических искусств — с практикой, разумеется. И тогда, такие манипуляции… — женщина согнула ладонь, чуть взмахнув — вихрь чистой энергии, из ниоткуда; по его краям — пространство крошилось и трескалось, словно стекло — Будут элементарно просты и доступны. — А что это? — у принца тут же перехватило дыхание. — Имматериум. Этерий. Азот. План всякой магии. Ну, в классическом понимании. Конечно, основные магические дисциплины базирутся на Эфире, но есть множество других равноценных и независимых источников… — женщина, наконец, смогла сама вырваться из замкнутого круга цитирования учебников, — Лян, тебе не стоит забивать этим голову, пока что. Я потом тебя всему научу. — Но мне интересно! — воскликнул юноша. — Ничего, интересно — это, конечно, замечательно, но как я уже сказала — не забивай этим голову. Эти знания пока большой пользы тебе не принесут. — Почему бы не начать с чего-то сложного? Испытания всегда меня интриговали. — Нужно закончить с простым, чтобы обращаться к сложному. Ты не маленький. Есть то, что необходимо сделать — не важно, хочешь ты того или нет. Просто надо. — Я не говорил ведь, что не собираюсь учиться. Разве не лучше дать мне возможность какой-то «креативности»? — Йян’та, объясню так. Есть те, кому интересна профессия, и кто этим занимается на своëм «желании», а есть тот, у кого это просто работа, и у кого есть наработанный стаж. Кто будет эффективнее? — Сакэмасэн’да нэ’э? Кто «горит» этим — тот и будет успешнее в работе. — Нан’да, — Царица хитро ухмыльнулась, ожидая именно этот ответ, — С интересом — это энтузиаст, с опытом — профессионал. Энтузиазст, разумеется, может достичь стократ больших успехов чем профессионал— но его рвение однажды иссякнет, а эффективно работать «через силу» никогда и ни у кого не выйдет. Это бредни, которыми батраков кормят, чтобы те больше и усерднее пахали — не нужно никакого обучения чтобы таскать мешки, копать говно и пахать грядки; вот для них — вообще разницы нет. А тебе — нужна система, дисциплина и план обучения, чтобы ты стал именно «профессионалом», а не «энтузиастом». — Йян’та… Признаю, ты права. С чего мы начнëм, тогда?

***

Вкупе с уроками от, подозрительно высокообразованной, гувернантки, госпожи Аризу, давно проевшей Байлонгу плешь своим, идентичным с Мияко, перфекционизмом – парень обучался техникам тай-цзы, прикладной психологии и тренировал память, скорость мышления, и многое иное, страдая уже от, весьма патологического, энтузиазма матери. Казалось, будто она сама что-то вспоминает, совершая пассы руками и разминая суставы…

Один раз, Мияко и вовсе забыла про Байлонга на несколько минут; такая сосредоточенность стала поводом для пары шуток и вопросов от парня, но шутить чаще он не решался — у матери в этой сфере была стабильная монополия.

Несколько раз, Байлонг всё же умудрялся сбегать из дворца, ради встречи со своим ненаглядным, регулярно впечатляя уже видавшую виды женщину чудесами изобретательности. Чи-Шань, при всей своей суровости и привычке брать то, что ему нужно нахрапом — был живым определение стеснительности при Байлонге: отходил подальше, как только мимо шли люди, тут же краснел, едва парень брал его за руку, и вовсе был неразговорчив, с трудом подбирал темы для разговора. Его кавалера это не смущало – каждую возможность сбежать из-под зорких глаз матери он с искренней радостью использовал для встреч с ним. Она делала вид, что занята чем-то ещё и не следит, но никогда и ничего не упускала из виду — слишком хорошо понимала, как сложатся обстоятельства в любом случае. Она решила просто: «пусть разберëтся сам, объяснять такое бесполезно». Ей не было смысла их отделять друг от друга как-либо лично — сын бы только взъерепенился и сбежал ко гвардейцу вопреки всему, и она бы не добилась ничего, кроме стабильного недоверия и испорченных отношений…

Но тревога, чутьë, опыт — говорили однозначно. И вердикт этот — терзал Мияко с каждым днëм всë больше.

Мияко, со случая внезапного объявления “мотылька”— боялась неожиданной атаки исподтишка. Но они словно бы чего-то ждали — что заставляло нервничать только сильнее. Но чего женщина боялась куда больше — как бы Чи-Шань не утянул еë сына в трясину столь глубокую, что не выдернуть оттуда будет уже ни того, ни другого. Обучение принца начало включать в себя теоретическую тауматургию: определение энергии как таковой, перемещение её через тела в пространстве, формы и виды, и, наконец, манипуляции энергией. И, несмотря на всю предвидимую дотошность и сухость материала – по какой-то, даже ему самому, неведомой причине, для Байлонг часы за книгами проходили незаметно. Что-то для него было в этих формулах, графиках, схемах, уравнениях и системах, что необъяснимо влекло, завораживало, как люди тянутся порой к высокому искусству, духовности…

И, наступил долгожданный день первой практики.

К разочарованию принца, Мияко допустила — выбить искру щелчком пальцев, не больше. «Практически полезно, если нет огнива под рукой, но в сущности – абсолютно безобидно, и с минимумом шансов что-либо «запороть», что и мотивировало еë выбор. Но Байлонг не стал ограничиваться и захотел, по самовольству, что-то менее «детское» по сложности — и, на удивление, успешно…

Огонь на кончиках пальцев совсем не жёг. Парень сминал его, сгибая и складывая пальцы, но он продолжал гореть. И Байлонг попытался его стряхнуть…

— Байлонг, танна! — языки огня сорвались с пальцев, с громким хлопком – о каменный пол, взорвавшись яркой кислотно-зелёной вспышкой, — Дебил, а если бы она попала во что-то горючее? Давай, ты будешь меня слушать и мы обойдёмся без пожаров?.. Женщина хотела было серьëзно вызвериться за такую халатность – но пристыженно-обиженное выражение лица сына, какое до боли напомнило ей, когда-то, собственное, ещë в начале обучения, довело еë почти до истерики, и потому, Мияко быстро сменила гнев на милость. — Ладно, хватит с тебя, уже чуть мне книжный шкаф не взорвал. Но осваиваешь всë, ты, считай, мгновенно. Ещë и иную эманацию вложил, к элементу… У тебя огромный потенциал, ракхэн-хэ! В дальнейшем все занятия проходили по простому принципу — теория, ещё раз теория, а затем — практика, с примесью новых выводов на основе пересказанной теории. Чем больше Байлонг читал, тем больше удивительных вещей узнавал – но зачастую, его голова почти буквально плыла от количества информации, которую никто, похоже, никогда и не пытался преподнести сколь немного просто. Принц отлично понимал, что многие манипуляции из этих учебников могли привести к непоправимым последствиям и потому, слишком опасны, тем более, в руках кого-то столь самонадеянного и неумелого, как он, что и сам осознавал...

Тем не менее, ввиду своей самонадеянности, граничащей с олигофренией, какие он осознавал не хуже — он нередко практиковался в одиночестве, и порой — даже без катастроф.

***

Многое говорило о том, что у Байлонга не должно быть талантов к тауматургии вовсе. И Мияко была уверена, прежде, до тренировок — сын должен был родиться неодарëнным, как максимум — политиком, полководцем, ратником, но не больше. Это было еë уверенное мнение. Но умом, она знала — просто чушь. «Череда крови всегда шла по одним и тем же правилам — по-другому оно не было, и не будет», — как ещë еë собственная мать настырно твердила. Аризу уже говорила с ней об этом ранее. Она предупреждала, что генома Дайддатсу в юноше — жалкие крупицы, и он пойдëт породой целиком в Обороси. Мияко не поверила — «да и гены мужской линии по Дайддатсу у мальчиков обычно всегда превалировали». Она не хотела допускать для себя и единого шанса, что с Байлонгом может случиться то же, что и с Цучихимэ. Породы Обороси и Дайддатсу никогда не уживались вместе, без каких-то ультиматумов и тяжелейших ухищрений в виде каких-нибудь личных договорëнностей — Мияко хорошо знала это по себе. —  Боги, какая ж я дура была… Не было в Байлонге ничего от Дайддатсу — начиная со внешности, и заканчивая характером. Его бы тут же утащила к себе Инквизиция Синода — будь то иначе. И их постоянная война с Сёнг-Ил — ещë одно, самое явное доказательство. Сын был до невозможности похож на неë саму — даже откровенно кровопролитные трения на почве собственных сексуальных интересов были те же, как и у неë: такая же твердолобость, такая же непримиримость и такая же принципиальность, тот же несокрушимый «внутренний стержень». Его отец — всегда был «слепым» к чужим чувствам, желаниям, эгоцентричным до откровенного сумасшествия, а вот сам Байлонг — всегда был слишком альтруистичен и эмпатичен, чтобы хоть чем-то походить на Сёнг-Ил. Почему такое вовсе случилось, и как генетика смогла выкинуть очередной солидный "форс-мажор" — было хорошим вопросом, но априори это останется без какого-либо ответа. Но вот собственная «слепота» Мияко — была не форс-мажором, а еë личной большой ошибкой, которую она, быть может, и не успела бы решить при жизни. Еë старания на пределе сил — как она прекрасно понимала, могут даже не окупиться, и всë чем она занималась ныне — не больше, чем попытка загладить вину перед сыном и перед самой собой. Но всë та же упëртая принципиальность, какая роднила еë и сына с мужем — не давала ей остановиться. — Как сам Сёнг-Ил-то, не заметил?..  Да так же, блять, как и я... Не захотел замечать. Но откуда была у сына Signa Inani — было вопросом куда более важным, и необходимым. Метки — никогда не появляются сами, и открыть их самостоятельно — нельзя. Этим всегда занимались только божества да высшие жрецы и жрицы, где они ещё были и оставались «при делах» — как консультанты, ввиду своей «прямой обязанности, и епархией». И в поисках ответа, Мияко решилась на шаг отчаяния — обратиться к единственной, кто ещë помнил хоть часть Архива лично. Единственной, кто действительно мог знать куда больше, чем Мияко, и кому она могла доверять безоговорочно.

***

Личные покои Аризу — всегда под замком, какое бы ни было время. Тяжëлая, старая дверь из лакированного тиса, всë там же, где находилось крыло жилых помещений прислуги — но вдали от остальных, в самом центре крыла, как будто способ выделить еë, как «особенную». Впрочем, она и была таковой — среди всей «высокой» прислуги, она была единственной, кто не являлся агентом Хван-Хавон, но к кому относились почти как к Старейшине тех Лож — с благоговенным трепетом, уважением и страхом. — Господарыня Марико — Мать-Земля да проложит Вам дорогу, — еë голова высовывалась из-за створок, с какой-то загадочной слабой ухмылкой, — Я ждала Вас уже который день. Проходите. — Вот и покои «самой обычной» гувернантки, без единой «тëмной истории» за спиной — как я их и помню, — ехидно процедила царица, переступая порог. — Разумеется, господарыня — и никак иначе. Канделябры освещали массивную комнату, полную громадных шкафов, полок с десятками, если не тысячами порошков, трав, склянок и фиалов — и почти под завязку преисполненую необъяснимым духом чего-то сверхъестественного. Громадные античные картины на стенах — изображения неведомых чудовищ, древних воинов, политиков, жрецов, и по другую сторону, над рабочим столом — стена была целиком укрыта в формулах, схемах, графиках, зарисовках аутопсии людей, животных и чего-то необъяснимого...

Среди всего этого полчища научного скарба — собственная постель гувернантки казалась настолько жалкой, скучной и незначительной, что взгляд будто бы огибал еë сам собой.

— И давно Вы догадались, госпожа Аризу? — Давай без этих шуток сейчас, раххтай, здесь нет места этому апломбу. Ты же прекрасно помнишь и моë, и своë, имя. — Са, са, не начинай, Аврафета, — женщина раздражëнно вздохнула, — Я не горю желанием снова с тобой в «пояснялово» играть, за свой юмор. Мне этого от Нинмахэль, когда-то, с лихвой хватило. — Маллахия, ко мне какие вопросы? Гувернантка развела руками и зычно усмехнулась, — Ты сожга концы с Ковеном сама — и прыгать на члене твоего, этого, Мастера-Прелата, тем более, тебя никто не умолял. — Да отстань ты, урна с прахом, — царица фыркнула, вяло отмахнувшись, — Потом про Сёнг-Ил поехидничать успеешь — у меня есть дело куда серьëзнее. — Что, даже без вина, о делах, беседовать будем? — будто бы обиженно, процедила Аврафета. — Ты деменцию заимела, на старости лет? — Маллахия посмотрела на неë с напускным шоком, — Почему ты ещë не разливаешь?..

***

«Нелегальных мигрантов-Грифони становится подозрительно много — и все идут на Юг. Если бы не Пакт Префектур, было бы куда проще понять, что творится в этом всеми Кхайбэ забытом месте.

Торгаши сосредоточились в городах Цинми и Лэгуань — порты. По слухам, их регулярно посещают Люпус — ещё хуже. Род Хэнцзы, доминирующий над портами Цинми и Лэгуань, самым бесстыдным образом заигрывал с Грифони и Авэс, почти что напрямую приглашая их на высокие должности в городе. Хэнцзы состоит из грязнокровых Тригонкалвес — если, конечно, из Тригонкалвес вовсе»… «Всё коррумпированно. Нужны решительные действия. Необходима единая территория, иначе этой стране суждено скоро погибнуть в гражданской войне… Где, блять, Марико, когда её присутствие необходимо»?!.. Положение королевства, казалось бы, улучшалось. Усилился приток иностранной валюты и товаров – Исёль-Ута укрепил своё положение на международной арене. Но Сёнг-Ил и Мияко видели реальную картину — экономическая система, со времëн начала деятельности Торгового Анклава, уже была крайне шаткой, а теперь — превратилась в «пороховую бочку». Помимо того — на полуострове появилось много иностранцев, и ещë больше шпионов, и взаимосвязь не уловить было невозможно. Всё шло спокойно, откровенно хорошо, но оба правителя прекрасно понимали — это затишье перед бурей.

«Род Цзянмай контролирует рудники полностью. Их подчинение государству — лишь формальное. Их территория — уже как независимое государство.

Возможно, удастся надавить на них с помощью рода Дайддатсу — они фанатично преданы царской семье. Им принадлежит не менее семидесяти процентов предприятий Востока. Если продукция Цзянмай будет подвергнута запрету к реализации на Востоке, то это больно ударит по кошельку тех, кто работает непосредственно с местными. Но тогда неминуема инфляция. К тому же они могут просто продать выработку Морхольту — что будет только хуже… Нет, Дайддатсу только создадут излишнее натяжение в и без того напряжëнных отношениях — их сейчас нельзя вмешивать… Использовать их давнюю вражду с родом Куродаками — план более солидный. Старейший Род Севера — отшельники, консерваторы, индифферентные ко всему, пока кто-то не гадит на их земле. Давно точеный зуб на Цзянмай — держит развитие их обоих на месте уже столько лет». Записи, страница за страницей, потом документ-другой, ещё, и ещё — царь старательно чертил письма, колеблясь над каждым словом. Гонец был вызван, в итоге, где-то спустя часа три. «Так более не может продолжаться… Марико, блять, всегда была права — а я погружаю всю страну в хаос, предотвращая развитие тауматургии, как института. Я уничтожаю свой народ, лишаю его силы, какая всегда была у него, Тригонкалвес, по праву крови»… Он знал — нужно возродить начинания Ракпонмыанга. Но одна лишь мысль — вгоняла в панический страх. Воспоминания — вспыхивали, одно за другим, как будто прямо перед глазами. Тронный зал, залитый кровью. Разорванные на части тела прислуги. Реки крови и перемолотых внутренностей. Полыхающие проклятым огнём картины, стены, потолок, люди вокруг. Обезображенный малефикар, культист, ставший сосудом для хтонического отродья, что нависал над Сёнг-Ил, готовый расчленить и его. Тëхэн, убитый собственным сыном, Тхуаном, на глазах своего внука — поддавшийся на чары Элкхтхкха...

На их скверну.

***

Поздний вечер. Тихое гудение ветра меж полупустых переулков, далëкий гул сиплых голосов возвращавшихся домой рабочих и крестьян, гремящие дорогими амулетами лощëные повозки и кареты бояр, проезжающие через широкую площадь, смена караула — полчище матëрых громил с самым печальным и меланхоличным видом сдавали пост, и тут же, будто бы рождëнные заново, летели в сторону ближайшего кабака. Сквозь вереницы жаждущих отдыха Исёль-Утцев всех мастей — нëсся странный и крайне звучный слух о какой-то сложной махинации, которую затевала августейшая семья. Никто не знал, что именно — но поговаривали, что это должно быть нечто всеобъемлющее, грандиозное — в духе самого царя Ракпонмыанга, в «золотую эпоху» его правления. Кто пустил такую басню по свету, правда — тоже никто не знал даже близко. Крытая невзрачной парусиной повозка стремительно ехала по просëлочной дороге, не жалея ни колëс, ни сил уже подстароватой лошади в упряжи. Вместо какой-либо кабины — лишь пара простых опор, плотная ткань и канатные подвязки, внутри — пара бурдюков с водой, водкой, рисовые лепëшки, пуховая подушка, одеяло, и громадный, изукрашенный сундук на тауматургических замках, придуманных и изготовленных ещё при царе Тхуане. Этим сундуком — когда-то ещë пользовался он сам, а затем, когда его сыну исполнилось четырнадцать, бесценный контейнер тут же перешëл во владение сына. Тхуан всегда говорил, что этот ящик — образец того, каким всегда должен быть разум царя: «надëжно заперт, никем не изведан, впечатляет смотрящего, и внутри — лишь жизнь Исёль-Утского Царства». — Старый дебил, объяснял мне мораль на ящиках, — полушëпотом, поиронизовал Сёнг-Ил, сидя в позе лотоса возле пресловутого отцовского наследия, — Сам же в ящик и сыграл… Мораль так никто и не понял, — мужчина с минуту выглядывался в резьбу замков — и, вдруг, засмеялся, пару раз стукнув по крышке; кучер невольно дëрнулся, взглядом — на Сёнг-Ил, но моментально отвернулся, не то в смущении, не то в страхе, — Мой любимый анекдот... Царь, одетый в бурый, старый балахон — несколько часов ехал по, будто бы бескрайним, пустынным дорогам до владений Северных Родов, держа в голове десятки планов, идей и манифестов, пытался соорудить из них что-то, что сможет заинтересовать Старейшин Куродаками хоть на пару мгновений. Сотни лет, если не тысячелетия, независимости Родов от августейшей семьи, он хотел прервать сегодня — и какими соблазнительными бы ни были такие амбиции для мужчины, он понимал, что подписал себе полноценный смертный приговор, понимал, что его план — не просто самодурство, безумие, но откровенный идиотизм, граничащий с психическим расстройством…

Но, он мог сработать. Это единственный шанс добиться того, чем Сёнг-Ил грезил уже долгие годы своего правления — план, который навсегда изменит историю Исёль-Утского Царства, а если мужчина сумеет, то, однажды — Исёль-Утской Империи.

«Куродаками желают только одного — чтобы их территория оставалась нетронутой любыми «чужаками». Цзянмай и Химиттера ведомы только деньгами и бизнесом. Шикиттеру — хотят освобождения от любого влияния Центра, в частности от Дайддатсу. Моим союзником могут стать Куродаками — их легко повернуть против Чжэн’шу, с их «грязной» индустрией и постоянной экспансией. Шикиттеру выйдут на поддержку моей инициативы только если они получат государственные гранты и послабления налогов; их душит Торговый Анклав, чья система, при том, более чем удобна Цзянмай и Химиттера… Возможно предоставить Шикиттеру ту самую свободу от Центра, ничего лично не теряя; безопасность «наблюдателей» Анклава — никогда не была нашей ответственностью, и невозможно будет найти какие-либо фактические связи меж нами и их «исчезновением». Таким образом, три Рода смогут встать на мою сторону — Куродаками получат желаемую ими безопасность от воздействий извне, Шикиттеру — долгожданную ими возможность к развитию, а Дайддатсу — всегда на стороне Короны, так или иначе. После этого — Цзянмай и Химиттера пойдут на уступки. Без деятельности Анклава, который может подтвердить какие-либо факты нарушения Мистфолширской Конвенции и направить «миротворцев», что всегда и связывало руки всем остальным на Севере — Цзянмай не смогут более поддерживать свою монополию на рудный сырец, нефть и газ, потому как нам более ничто не будет мешать еë попросту «экспроприировать», а Химиттера не захотят продолжать борьбу — милитаризм лишит их спонсоров. Они бы давно могли захватить весь Север — будь они солдаты, а не торгаши.

Едва только производственные мощности, связи и точки сбыта Цзянмай и Химиттера окажутся в нашем распоряжении — начнëм реформу армии, профессиональные солдаты придут на смену разношëрстному ополчению и кичащимся титулами дворянским молокососам».

Дальше — реформа земской власти, создадим единый парламент на месте одержимых властью склочных идиотов, и каждый Род будет работать сообща, на благо царства. Я объединю Север, следом — вычищу Юг от «пернатых песколазов» и от «солевых шавок», Унн’мэ пойдут за нами так или иначе — они явно предпочтут национализированный сектор по гранту стабильной квотой и поддержкой государства ветреному иностранному патронажу без гарантий, и на одной лишь удаче, больше похожий на примитивный бартер, чем на настоящий свободный рынок, каким они так безнадёжно грезят. Унн'мэ — сборище оккультистов, прикрывающихся личиной независимого Рода с собственным рабочим сектором. Поддержка экономической анархии Юга нужна им лишь для того же, что всегда двигало Родом Куродаками — неприкосновенность и защита личных интересов. А вот Канн’гил — равно что иностранное бюро разведки, с фальшивыми документами и тщательно имитируемой сметой. Унн'мэ явно получают как товар, так и «крышу» от них — лишь потому не сопротивляются и ничего не сообщают. Но если я предоставляю им квотированный ресурсы, через госзаказы — они тут же сбегут под наше крыло и встанут на нашу сторону…

Нам нужны перемены. Либо сейчас — либо никогда» …

Рука плавно соскользнула с пергамента, грифель, скрежетнув по старой, холëной бумаге дневника, тихо упал на дощатый поддон повозки. Мерные щелчки, один за другим, и — дневник сомкнулся сам собой, маленький механический замок в дублëной обложке провернулся на несколько оборотов, стиснув книжку накрепко. Едва заметный скрежет натянувшихся пружин под кожаной обложкой — словно бы дневник самостоятельно готовился к долгой и изнурительной дипломатической миссии, пока его хозяин стремительно проваливался в сон. Казалось, будто бы тело спящего, вечно беспокойного царя скрипело теми же невидимыми, внутренними пружинами — полусогнувшись в дрëме себе на ноги и крепко обхватив торс руками, он чем-то напоминал заводного игрушечного солдатика, который тут же выпрямится, едва щëлкнет некий рычажок...

Полусонный оклик кучера, грохот колëс о дорожный щебень и грязь, утих. Морозный таëжный сквозняк развевал парусину, будто бы впивался в непокрытое лицо Сёнг-Ил, уже проснувшегося — в поисках грифеля и дневника.

— Мать-земля да проложит дорогу, Владыка — мы прибыли на земли Рода Куродаками, город Танчжоу. Извозчик в кафтане с чëрно-золотыми рукавами  принялся за рапорт, сразу из земного поклона, и, в одну руку, параллельно разгружал немногочисленный скарб царя. — Встречающая делегация должна встретить Вас у ворот Соборных Палат. За Вами выедет слеующая повозка к утру. — Йян’та. Можешь быть свободен. Плата за извоз — на поддоне повозки, в мешке. Не пропустишь. — Моя благодарность, владыка. Мужчина помешкал ещë пару мгновений, будто бы от внезапного зуда по телу – в глазах его читалась умело скрытая, но замеченная Сёнг-Ил лично, тревога. — Позволите мне задать вопрос? Мужчина медленно кивнул, протирая глаза и щурясь с непривычки на вездесущий морозный ветер. Ему не впервой бывать на Севере — но со времëн своего детства и царской инаугурации, он был тут всего раза два. Блестящие маленькие сугробы всегда кололи ему взгляд — привычка Сёнг-Ил регулярно сидеть в полумраке всегда припоминала о себе, а в таких регионах — особенно. — Почему Вы отказались от сопровождения, от стражи — даже от простейших проводников, владыка? Разве это не опасно? — Да, опасно. Но так Куродаками будут слушать меня куда внимательнее. Они никогда не любили роскошные кортежи царской династии — «слишком много пафоса и шума». — Но зачем отказываться от простейшей безопасности, ради дипломатического хода «наудачу»? — как-то ехидно, будто бы с неким замыслом на уме, процедил слуга, — Мы не сможем помочь Вам, владыка, если что-то случится. — Не хочу платить вам сверх извоза, о’ма са. Царь и слуга рассмеялись, будто закадычные друзья-коллеги — с невидимой стеной рабочей субординации, всегда, меж ними. — Чиисаюми не обязательно знать обо мне всë, До’ат — ехидно ответил Сёнг-Ил, — Политика — она, как женское очарование. Всегда должна быть какая-то загадка и тайна, чтобы всë работало как надо. Не тебе ли не знать об этом, раххтатто? — Я — работник другого круга, не казанова, владыка, — отмахнулся До’ат, — Перевозки, логистика, защита тонкой информации. — Профессиональные деформации сыпятся с плечей, отряхнись, — хитро оскалившись, отшутился царь, — Работать, ты, должен, а не работа — тебя, отрабатывать. — Разумеется, владыка. Сёнг-Ил замолк на секунду. Прозаическая пауза затянулась, взгляд Сёнг-Ил осматривал окрестности — вдруг, в пол-оборота, со странной искрой в глазах, обратился к слуге снова. Бурая шерстяная хламида уже успела слегка покрыться снегом. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что не мне — говорить о таком, долбоëбу, которого сразила его же профессия, йян’та но-ка? — Скажу неправильно — голову, мне, снесут, на эшафоте, йян’та но-ка? — аккуратно съехидничал До’ат. — Если только совсем неправильно, раххтатто. — Моя прямая профессия — вытирать дерьмо за тобой, и делать так, чтоб об него никто не споткнулся, — меланхолично и с каплей едкой иронии протянул агент Хван-Хавон, — Мы, считай, в одной академии учились, и твоего отца я знал лично… Это – насколько, неправильно будет? Несколько быстрых движений — из-под рукава мужчины просунулся маленький гидравлический привод с сигаретой. Подпалив от него же и закурив — Тригонкалвес ещё немного потянул паузу, словно пытаясь как можно сильнее нагнести атмосферы. — Сёнг-Ил, мы знакомы очень долго — и ты прекрасно знаешь мой ответ на такой вопрос. Ты, вот, скажи — у тебя здоровье умственное примëрзло, или душа вдруг отмëрзла, раз на такие разговоры потянуло? — Оба случая одинаково страшные, знаешь… На Севере — холода очень въедливые и напористые. Прямо как Хван-Хавон. Неспроста этот регион считается родиной нынешней ячейки… — Конечно. Ну а твой, друг мой, случай — кроме патологической клоунады? Лян, это у тебя ещë как ты — Сквайром, при Архиепископе Чжуан-Го, всë было; ты, его, так же, потом, зашутил — до десяти внеочередных нарядов. Потому я вообще и говорю это, раз за разом. Я не хочу, чтобы тебе встретился ещё один Чжуан-Го. — Неплохо ты ударился — об лошадь-то, раз такие вещи вспомнил… — Время допускает, да и делегация не торопится. Энн’ка но дэ?...

***

Маллахия, почти впиваясь пальцами в бокал вина, бормотала сквозь зубы невразумительные причитания. — Мне страшно представить, где он пропадает на этот раз, придурок великовозрастный. Опять взбрело что-то политическое в голову — а потом, мы испаряемся на месяц. Ходи, потом, создавай иллюзии по всему дворцу... — Как бы кто-то из «наших» не испарился, после очередной его эскапады. Знаешь, как заебало, хпотом, у Плутократов сестëр отбивать? — Аврафета вдруг зычно рыгнула, и тут же интеллигенто прикрыла рот ладошкой, смущённо хихикнув – рефлекторно. — Знаешь. Я уже много лет с ними не вожусь, правда… — На кой тебе изначально надо было, вообще? Аврафета посмотрела на свою подругу, как на умалишённую — вдруг, хлопок по лбу, — У госбанков Авэс и то проще скидку на ипотеку выбить, блять. А ты знаешь, какие там «условия». — Надо было. — Что, блять, надо было – ипотеку?... — Дворец себе отгрохали, на Аквитанскую, ты как будто не знала, – уже не сдерживая гогот, ответила Маллахия, – И выплатили, их же разнорабочими! — Тебе еë не вернуть. Умматэмасс да, но это так. — И-ипотеку...? – провалившись в истерику со смеху, лепетала Маллахия, подметая лицом столешницу. — Разумеется – ты же ту девчушку с Дайдаттсу, и её "вазончик", на кредит приобретала, в Мистфолшире, после Исёль-Утских репараций! Хорош в бокале истину искать, — в ответ на это, женщина разом потупила взгляд в стол — и принялась разливать вино самостоятельно, заполнив бокал почти до края, — Не усердствуй так, омэ'ттэ – от женского алкоголизма излечиться не получится, — съехидничала Ведьма, но с ощутимым, завуалированным сочувствием. — Не учи учëного, раххтай – у меня слишком много поводов для мигрения, вокруг. Сын-то, вон — Дар раскрывает, а его уже «аппроприировали». Сёнг-Ил, уже, как орёл над полёвкой, небось, скоро над ним кружиться начнёт. — Демон, какой? — Блять, Signa Inani! — Малахия драматично закатила глаза, — Ангел, конечно. Просто в “фазе”, такой, застрявший. Против отца идёт, обиделся. — Да ты всё шутки шутишь, — Аврафета глубоко вздохнула, изобразив неописуемый шок и оскорблённость, — а случай-то такой был, и не один! Вот, блять, ты всё валишь бочки на Сёнг-Ил, а сама ж, с ним, как роса с одного листа, – женщина раздражённо цыкнула, кое-как вернув мысль, – Я тебе про другое, умная, такая — какой именно-то? — Если б знала — не стала б тревожиться. Его, Плутократы, во-на — окучивают, год какой. Значит, мощное что-то... Ведьма-гувернантка замолчала и провалилась в мысли, будто бы в попытках прочитать что-то наталкивающее на решение на щербинах своего лакированного стола. Стук когтя по поверхности, тихое, прозаическое мычание — Маллахия, словно бы в солидарности, пригубила ещë пару глотков красного вина, которое почему-то показалось ей совсем пресным. — Это сухое, что ль? — Полусухое, бестолочь — у тебя язык скоро отвалится, столько браги молоть. — Растеряла сноровку, видать — старею… — женщина покрутила бокал под светом свечей, разглядывая тона алого в бликах, —  Мне не нравится всë это. Какой-то пиздец зреет прям перед носом у меня — а я знать не знаю, чего есть-то оно, блять, вообще. Дитë у меня, похоже, станет, не как я — в другую стезю пойдëт... — Ма-а, хер есть, грудей нет — ясно дело, — выпалила Аврафета, тут же зычно загоготав, — А коль по существу, то он тауматургом явно будет, он — твоя копия. — Лян, в Исёль-Уте, тауматурги? — царица покривила лицом, — Са, са, а в Морхольте, Венцеслав — легитимный демократический правитель. — Тьфу, ты таких вещей-то не говори, страшных, а то чешуëй покроешься! — обе рассмеялись; вдруг — лицо гувернантки стало серьëзнее, и взгляд — будто куда-то вдаль, — Ангел у шкета твоего будет, в наставниках. Правда, явно разведёт его, помяни моё слово... Дурное предчувствие. — Сар'нан?... — царица склонилась чуть ближе ко столу, — Пророчишь, или всë — белая горячка поборола? — Да усвинячилась просто, херню отпарываю, — обе снова загоготали, — Нет, это серьëзно. Как факт. — И с чего так? — Иди, спрашивай, у Судьбы, чего так — мне мозг не полощи, только! — раздражëнно прожужжала Аврафета, — Вот так, и всë. — Он Обороси ведь, какие ангелы? Мы — тëмные, все. — Ма, значит – твой, всë-таки? Я-то думала, что ты мальчика заранее «приобрела», а потом уже пошла верёвки, из своего Прелата, вить... — Разумеется, Байлонг — мой, — женщина резко поставила бокал на стол и заметно побагровела в лице, — Я, конечно, не святая – но и не тварь безбожная, до такой степени. — Череда идëт, крови, до сих пор стабильно, смотрю… – саркастично прожужжала Аврафета. — Блять, более чем, так-то!... Хоть на том природу поблагодарить можно, — почти прорычала Маллахия, невольно оглядывая анатомические схемы и записи на стенах, — Тëхэн, тварь кривая — лучше б не был по нашей крови. Насекомое... Сломался моментально, едва только на Обряд, считай, привели. — И не говори. Байлонг, похоже, куда крепче – да и голова из правильного места... Почти. — От Сёнг-Ил же, — хихикнула царица, — Головкой сначала думает, потом, только — головой. Лëгкий треск половиц отвлëк обоих — как оказалось, ничего. Запах благовоний в покоях Аризу всегда напоминал Мияко о старых годах обучения в Ковене — розы, можжевельник, лаванда, сандал, сосновая хвоя; тихий плеск недавно заваренного прекурсора в колбе вдали комнаты — редкие пузырьки воздуха иногда заставляли возгоночный фильтр издавать звуки, похожие на птичье пение. Сквозняк с чуть приоткрытой оконной ставни ворошил листы античных гримуаров, разложенных в ряд по столу — от них всë ещë шли слабые алые искры, работа закончена была совсем недавно. Глухой стук воска с подсвечника, казалось, отбивал какой-то незайтеливый ритм. — Ты, про Цукуëми-то, рассказывать сыну собираешься? — неожиданно выпалила Аврафета, с пристальным, жгучим взглядом, – И про Алый Венец? — А ты — про Союз Первой Крови? — тут же парировала Маллахия, – И про Дом Ичиботсу? — наступила краткая пауза, которая сама по себе уже была отличным ответом. — Туше. Но не узнает про свою династию больше — не поймëт ничего. И толку, тогда, от любой науки? — Цукуëми — со жреческой епархии, Род Дао'цзы. Нечего моему мальчику чужими делами голову забивать. Да и у него ещë от прошлого моего «выступления» голова с трудом в порядок пришла. — А если на него кто выйдет, са? — тут же новострилась Ведьма, — Ладно, Инферналес — тут разобраться несложно, если уметь. А если Цукуёми просто сама узнает, что он жив, и объявится «из могилы», как Дао'цзы любят — и на него Инквизиторы, синодские, охоту откроют?... Ты, хоть, про Эдомитов с Назареянами подумай! — Да что ж ты панику раньше времени разводишь, Кхайбэ да, — совершенно не убеждëнная, раздражëнно отмахнулась царица, — Я знаю про риски, и кто там может, ему, бед натворить, — женщина вновь потянулась к бокалу — но вдруг остановилась на полпути, в глазах — шок, смешанный с восхищением, тревогой, ужасом... — Что, тоже «хлопнулась»? Маллахия взлетела с места и одержимо закружилась по комнате, что-то жужжа себе под нос, словно голодный комар в летнюю ночь; её бывшая коллега и нынешняя закадычная подруга терпеливо ждала, пока реконструкция еë личной боли от хитиновых кровососов окончится — и смиренно наблюдала за нервным припадком, бросая колкие, ехидные взгляды; вдруг, Маллахия обернулась, и, в три малых прыжка подскочила почти под нос откровенно подиспугавшейся с такого выпада Ведьмы, с обезумевшими глазами. — Основные физические проявления тауматургической эманации при латентном духовном ядре у индивида — быстро! — Тьфу, сука — дифференцируй, — она запнулась и вдруг поëжилась, — Как будто снова на лекции... Страшно. — Мортерегимения! — не унималась будто обезумевшаяя царица, — Быстрей, блять, быстрей! — И правда, как на лекции — аж протрезвела разом… — с побледневшим лицом, обронила гувернантка, — Почему «умертвия»-то?... Са, допустим... Ведьма, впопыхах собирая мысли и сетуя на зазря потраченное вино, не считая ощущения небольшого инфаркта от не самых приятных, но очень ярких воспоминаний со врëмен учëбы при лектории Ковена — принялась спешно вспоминать азы теоретической тауматургии, что она никогда особо не любила, из-за моментального обострения мигрени. Настолько, что Аврафета порой всерьëз начинала задумывалться, нет ли у неë аллергии на теорию тауматургии; зная не по наслышке натуру и методы их, с Маллахией, общего, тогдашнего лектората, такая аллергия — у неë вполне могла появиться. Эти профдеформации были уже давно ей привычны — но иногда, она как-то раздражала ими сама себя, этой «сухостью и техничностью». Маллахия нередко ощущала почти что физическую боль, едва заученные, привычные еë «диктовки» оканчивались — как будто бы еë человечность, вырванную с корнем, пришивали обратно, на голую, саднящую и истерзанную академической муштрой, плоть. — Уплотнение персонального est-поля… — Ты с дуба рухнула? — тут же прервала еë царица, — У меня, по-твоему, есть est-сенсор с собой всегда, под рукой? Мы не гестапо Вэспертилис. — Зная тебя — ты эту бандуру вполне могла под мышкой всегда с собой таскать, чисто проверок и спокойствия ради. — Ма-а… — Маллахия звонко хохотнула, — Тут не поспоришь. Йян’та, вспоминай! — Аномальный рост смертности в популяциях всех живых особей, по месту фактического жительства и личной деятельности индивида… — Са… — Женщина задумалась, на еë лице — напряжение, будто она пыталась в уме перемножить два пятизначных числа, — Есть. Когда Байлонг родился — резко понеслись галопом какие-то катастрофы, будто беспричинные. А когда четырнадцать стукнуло — пожар. — Тот самый пожар?... — судя по реакции Аврафеты – сама эта тема была для неë не то крайне болезненной, не то крайне важной; скорее всего – одновременно. — Сама знаешь — мы тут все Обороси. Дальше! — напряжëнная пауза — в которой, казалось, можно было отчëтливо расслышать гипертонию обоих. — Эффект нарративной конвергенции… — Когда резко кажется, что всë стало другим? — Са. Только с уточнением — что все, кого «хлопнуло», чëтко видят разницу, объективную, и одну и ту же. С рождением Байлонга — в еë жизни всë крайне сильно поменялось. Что раньше она была куда слабее, куда вспыльчивей, а Сёнг-Ил — был попросту обмудком, которого не заботило ничто, кроме собственной работы. И вот — явился на свет Байлонг. Она увидела всë совсем иначе, и прошлые еë обиды почему-то стали такой нелепостью, мелочью, и неистощимая жажда мести Сёнг-Ил, во что бы то ни стало — растворилась, когда перед еë глазами тот самый «обмудок», с любовью в каждом вздохе, впервые встретил, запеленал и мягко обнял ворчащего себе под нос новорождëнного — с искренней улыбкой в ответ на его гуление и фырканье. Когда Байлонг достиг своих четырнадцати — она впервые увидела его настоящие сильные эмоции, его боль, его тревогу и непонимание. В тот момент — Маллахия отчëтливо увидела, как потускнели краски мира вокруг. Насколько еë муж — больной мудак, который неспособен понимать нормальные, человеческие эмоции и нужды. Что она должна, самолично, что-то изменить — это понимание остро впилось в еë разум, в душу. Должна — оградить сына от Сёнг-Ил, от его тлетворного влияния, его попыток обратить Байлонга в то же, чем был сам Сёнг-Ил, и его отец — в копию себя, механичную, обесчеловеченную и забитую иллюзию «идеального правителя» вместо зрелого, здорового человека...

Она обернулась к Аврафете. Ощущение влаги в глазах раздражало еë — но она не могла понять, почему. Запах благовоний отчего-то показался невзрачным и прогорклым.

— Ты в порядке, раххтай? — Мелочи всë, не нужно сейчас об этом. Ещë что-то? — Ма-а… Личностная акцентуация, с характерной «расщеплённостью». Патологическая тяга к рискам. И, проявление устойчивой увлечëнности к дисциплинам с такой оскрашенностью... — женщина, резко, как по щелчку, вышла из состояния «живого справочника» — и, скрипнув зубами, чëртыхнулась; раздалась еë еле слышная, усталая усмешка с толикой горькой иронии, — Я его педагог, так что — да, всë есть… — А как мы это проморгали? — женщина осела в кресле, с тяжким вздохом; в лице, как будто бы за мгновение осунувшемся — было сложно узнать ту же бойкую и строгую женщину; в почти торжественном молчании, она разливала ещë два бокала; бутылка опустела — и, от неловкого движения, со звоном рухнула ничком на стол. — Да ты напророчила не меньше, раххтай… — выпалила Аврафета на выдохе, отчего это прозвучало как истерический, отчаянный крик, — Са… Явно ж не зря, про Плутократов-то, вспомнилось… — Инномагнам?... — голос женщины заметно дрогнул, – Нет... Великие Духи и Алая Мать — я так надеюсь, что он переживëт встречу с этими "хохотушками"… — Он уже пережил. И ему надо будет вернуться к корням, чтобы действительно... Ты знаешь. — С учётом, что речь о воплощении "незнания" – это почти что смешно... — Маллахия была на волоске от слëз. — Тише, раххтай, тише — в порядке он будет, успокойся!... — Я просто хочу, чтобы мой сын — через порывающуюся наружу истерику, бормотала женщина, — жил нормально, как, сука, человек!... А не~! — Успокойся, он справится. Малец сильный, умный. — Да не при чём здесь ум!.. Тут дело в шансе его полностью просрать – и он ни для кого не нулевой. Ипостась вроде такой – против неё нет защиты, нет надёжных методов противодействия влиянию, даже надёжной терапии!.. Потеря всего человеческого – это то, что может и нас с тобой хлопнуть, если зазеваемся. — Если столько бухать – само собой, – Маллахия слегка пнула стул с Аврафетой, хоть и не без небольшого смешка, – Но а что делать? — Да ничего, от нас ничего не зависит сейчас... Са. Боги терпели – нам тоже велели.