30 лет ночи

“Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant”

“Там, где они создают пустыню, называют это миром”

Теплое июньское солнце грело жителей города. Наступил четверг. Вольный ветер освежал и пронизывал стены древнего Новгорода. Такого же древнего, как и его жителей. За 8 лет оккупации многие люди уехали, некоторых забрали на работы в Германию. Но несмотря на это, Господин Великий Новгород все также стоял на Ильмень-озере, как ни в чем не бывало. Быть может, за эти годы он и утратил свою красоту, но все также гордо стоял перед новым режимом. Жители спешили на работы, немецкий гарнизон следил за порядком. Георгий жил в небольшом деревянном доме в окрестностях города. Здание выглядела как старинная русская изба с печкой внутри. Дворик был типичным для крестьянской семьи, которая жила довольно богато. Курятник, небольшая конюшня для лошади и небольшой огород. "Жора" - так называла его мать Татьяна. Ей в тот момент было уже за 40. Женщина, расстившая троих детей: Олега, которому едва был год, Георгия и Светланы, которой в тот день исполнялось 16 лет. В день рождения дочери у Татьяны было много забот сегодня: постирать белье, приготовить яблочный пирог. Она часто ругала маленького Жорика за воровство яблок с соседних дворов. Нередко ей приходилось краснеть перед соседями за его озорной и проворный характер. Но все улаживалось, все прощалось и их соседка Дарья сама принесла в тот день яблоки для семьи. – Сегодня, Танюша, ты в ударе! – весело сказал Иван Фёдорович, поцеловав её в щеку – помочь ли тебе? – Не стоит, любимый – Посмотрела она на него влюбленными глазами – Лучше поставь тесто для пирога в печь. А где Жора? – Наверняка учится куриному образованию, как обычно – С иронией ответил ей муж – Юмора у тебя сегодня хоть отбавляй – улыбнулась она Они услышали детский смех сзади, с того места, где находился курятник. "Однозначно Жора" – думали они вдвоем –Жорик! – Кричала мать – Кончай гонять кур, принеси лучше воды из колодца. Иван Федорович ушел в дом. Ставить тесто, предоставив сына матери. "Очередной урок от Танюши" – произнес напоследок он жене, прежде чем легкой походкой пойти в дом. Мальчишка ее не слышал, продолжая весело развлекаться с домашними птицами. Озорство и желание играть сверкало и чуть ли не горело в нем. Его ярко голубые глаза искрились и казалось тогда, что беззаботное детство будет продолжаться вечность. Мать подошла к Жорику и взяла его на руки –Маленькое моё дитя. А ты знаешь, что у кур тоже есть душа? –Ну мам! – мальчик поднял руки вверх – Они же ничего не понимают. Глупые. Как у них может быть душа? Мне дед Порфирий говорил, что куры лишь нужны, чтобы они высиживали яйца. И всё. А батюшка сказал, что куры нужны для того, чтобы их есть. А Светлана говорила, что перья курам нужны, чтобы им не холодно было. Как одеяло. Я знаю! Его нескончаемый поток мыслей, казалось, нельзя остановить. Татьяна улыбнулась и покачала головой – А ты посмотри, например, на ту. Ты же знаешь, что она самая старая и уважаемая в своей семье. И она очень сильно обижается, когда ты гоняешь ее внучат. Жорик удивленно посмотрел своими большими глазами на мать. – Ну как... я думал, им нравится Мать отпустила его с рук и с материнской любовной нежностью смотрела на него –Не всё, что нравится тебе, любят другие, Жора. Другой может посчитать твою игру обидой. Поэтому, всякий раз, когда ты хочешь поиграть с кем то, лучше спроси у него разрешения и ты никого не обидишь Она опустилась на колени, чтобы разглядеть смотрящее вниз лицо сына. Жорик посмотрел на нее. Морщинистое лицо с зелеными глазами и поседевшими волосами смотрели на него. Смотрели с любовью, с нежностью. – А если я... спрошу потом и извинюсь? Они простят меня? – Ну конечно простят! – она улыбнулась и обняла сына – и поиграют с тобой. Только сначала возьми ведёрко и принеси воды из колодца бабы Саши Жорик вприпрыжку побежал с ведром к колодцу. Мать смотрела вслед убегающему сыну. Сколько в нем жизнерадостности, прозорливости и юности! Она перекрестила его, как делала всегда перед сном, прошептав молитву. Он Бежал через дворы и нашел бабу Сашу. Та наполнила ведро Георгия. Поблагодарив ее, Жора стал уже уходить, но вдруг, резко развернулся на выходе из двора. – Баб Саш! – кричал Георгий, находившейся уже у калитки – А правда, что всегда лучше спросить, хочет ли человек со мной играть? – Внучек, подойди поближе! Глухая я! Оставив ведро на выходе, мальчишка подбежал и перед бабушкой чуть встал на носки, чтобы лучше слышала и переспросил – Ох! – бабушка скрестила руки на груди - ну конечно, Жора. Иногда человек не хочет, либо просто не нравится ему игра. Ты же, вон, вчера не захотел мне, старушке, помочь с игрой в шашки с дедом Порфирием... Ум у тебя светленький, да только ленивый у нас. Убереги тебя Господь - ласково произнесла бабушка – Прости меня, ба. Я просто... знал, что в это время будут готовы мамины малиновые пирожки – Ничего – улыбнулась Саша и махнула рукой – выиграем мы еще с тобой деда. Приходи завтра вечером. – Я приду! Обязательно приду! Вдалеке послышался рёв мотора. Залаяли собаки. Слышался крик "Немцы!" Жора удивленно смотрел вдаль, прислушиваясь к звуку мотора. Затем повернулся к бабушке –Ба, а с немцами можно играть? –Чего? – Саша приставила к уху руку и наклонился ближе –Я говорю: с немцами можно играть? –Немцы? – высоким голосом переспросила бабушка, а потом перешла на шепот-какие немцы? Где ты видел? –Там кто то кричал – он указал пальцем на дом деда Порфирия –Ох, Господи! – она перекрестилась – беги домой, Георгий, быстрее! Быстрее! Она легонько толкала Жору и развернула его к выходу –Маме и папе скажи! – крикнула убегающему внуку “Огради их, Господь, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста и сохрани их от всякого зла” – перекрестив Георгия и себя говорила Саша Георгий бежал через дворы к себе домой. Не особо торопясь, но понимал, что дело серьезное. Рев мотора все приближался и уже был отчетливо был слышен на улице. Прибежав к себе домой он увидел мать, моющую в тазике белье и рядом стоящего отца Ивана Федоровича. Он даже не заметил, как забыл ведёрко у бабушки. Он так и не донес его... Оно так и останется стоять у колодца. Как некий памятник оборвавшемуся детству. –Жора – обратилась к нему мать – ты чего такой запыханный? И где ведёрко? –Опять яблоки воровал? – спросил отец. Его улыбка виднелась через густую немного седую бороду –Матушка, отец – Георгий пытался отдышаться – Там немцы! Мать бросила из рук в тазик от испуга белье – Как немцы? Это они едут? – взволнованно спросил отец Было уже поздно спрашивать. Серый грузовик остановился около одного из дворов напротив. Из него вылезли люди в черной униформе и зашли в тот дом. – Таня, спрячь сына и младшего брата! Я за ружьем – Каким ружьем?!- разрывалась мать – они же нас убьют! Отец ничего не ответил и пулей нырнул в дом. Мать спрятала двух сыновей в чердаке у сарая –Жора, убереги Олега. Проследи, чтобы он не плакал – тихо произнесла мать Она велела им никуда не уходить, пока за ними не придет она или отец. Жорик серьёзно отнесся к словам матери. Прижался к щели в досках. Да так, что в глазах иногда двоилось. Приглядывать за маленьким Олегом стало трудно. Он прижал его к себе. Казалось, что вот вот и он его задушит. Боялся, что они издадут даже малейший скрип. Мать металась из стороны в сторону по двору. Случайно споткнулась об тазик с бельем. Он перевернулся и вся одежда вывалилась наземь. Она даже этого не заметила, продолжая искать хоть кого то из родственников. Из дома вышла дочь. – Светлана! Где отец? – обратилась с испугом Татьяна к дочери – Я его видела около сундука. Он что то искал в нем… – Господи… Прячься быстрей! Во двор их дома зашли солдаты. На шлемах у них были изображены две молнии и красовался герб одного из городов Центральной России. Впереди шел офицер в черной униформе. На кителе у него виднелся железный крест и нагрудный знак “За ранение”. Шрам, проходящий вдоль левой щеки и спускавшийся к верхней губе подчеркивал его злейший вид. Этот шрам говорил о том, что офицеру пришлось пережить многое Двое из всех имевшихся солдат пошли за ним. Офицер подошел к Татьяне, что стояла уже у порога. Перед тем, как заговорить, он поправил перчатку, будто готовился к параду, и вскинул римский салют. – Добрый день, господа – неожиданно заговорил на русском эСэСовец – Извольте сказать, что в рамках программы по трудоустройству славян в лучшие рабочие места Рейха, вы, и ваша семья будут участвовать в реконструкции Берлина… Резко явился отец. Он видел немцев. Спрятал за дверью, около выхода ружье. Пристрелить тут же, на месте или попытаться поговорить? "Нет! Семья важнее. – вдруг стукнуло у отца в голове. – Выстрелю - семьи не будет. – Добрый день, офицер. Что то случилось? – Добрый день. Вы наверное слышали о том, что Рейх предоставляет рабочие места славянам… – Почему вы говорите без акцента? – перебил Иван Федорович, смотря на незнакомца с очень большим, нескрываемым презрением – Рейх дал мне право служить на благо нашей Родины и идеалам национал-социализма. Я такой же русский, как и вы. Как так вышло? Продать веру? Продать своих? “На благо Родины… Как же это фальшиво, подло, грязно звучит!” – думал про себя Иван Федорович. Глаза горели яростью, брови были подняты вверх. Он был готов уже достать свой козырь. Кисти рук начали подрагивать от тяжелого решения. Надо решать... Решать... –Боюсь – заговорил он, сделав фальшивую улыбку - что мы не подходим для работы. Моей женушке и мне, старику, уже за 50, а доченьке исполнилось сегодня 13 лет. Офицер покачал головой – Нет. Исключено. У вас 30 минут, чтобы собраться – Мы не… – Вы, похоже, меня плохо услышали, – перебил коллаборант – вы отправляетесь немедленно. – Мы никуда не поедем! – крикнул отец События приняли драматичный характер. Офицер, чей голос был ровным и дикторским велел взять всех троих и увести в грузовик. Но получилось взять лишь Светлану, которая пыталась вырваться из рук солдата. Крики охватили двор. "Медлить нельзя" – думал Иван Фёдорович. Отец нырнул за ружьем и зарядил два патрона. Она появилась у него также неожиданно для солдат, как и он сам появился внезапно – Не смей трогать мою семью! Щелчок курка показался всем настолько громким, насколько бы сейчас около дома взорвался снаряд. Даже на фоне криков дочери, этот щелчок ошеломил всех. Иван Федорович направил оружие в офицера. Резко наступила тишина. Татьяна спряталась за ним, а Светлана тихо заплакала в руках солдата. Он медленными шагами направлялся к дочери. – Отпусти мою дочь – рыча, скаля зубами говорил Иван Федорович – Поразительно – усмехнулся офицер – патрона два, а нас 12 человек. Есть ли смысл умирать, старик? – Отпусти мою дочь и оставь нас в покое! Предатель улыбнулся – Нет. Но я могу лишь избавить ее от страданий – он отстранился от приближающегося старика, достал из кобуры пистолет и приставил его к затылку Светланы – опусти ружье и с ней ничего не будет – Подлец! Убери от нее руки! – Брось оружие. Я предупреждаю в последний раз Жаркое июньское солнце пекло голову Ивану Федоровичу. Пот стекал ему прямо на бороду. Волосы стали мокрыми, а сердце бешено стучало и ревело, словно мотор, в ожидании катастрофы. Бросить оружия или выстрелить? Выстрели бы он - задел бы дочь. Он кинул ружье прямо в ноги офицеру и с ненавистью посмотрел на него – Я бросил… Отпусти ее Предатель ехидно улыбнулся и оглядел Светлану. Она была вся в слезах. Точь в точь, будто после сильного дождя. Капли падали на траву, ударяясь об нее, обозначая всю боль девочки, весь ее страх и первобытный ужас, который наступает момент между жизнью смертью Выстрел не оглушил Ивана Федоровича. Он показался ему тихим, но даже птицы взмыли вверх с крыш домов от такого протяжного эха. Зрачки отца стали больше, выразительнее. Он видел, как Светлана упала. Тихо. Сначала повалилась на колени. Голова устремилась к траве. А затем окончательно упала левым боком на землю. – Света! Доченька! Мир рухнул в глазах отца. Также рухнула и Светлана. Ее ярко голубые глаза оставались открытыми, а лицо выглядело светлым, юным… Офицер достал тряпочку и протер ствол своего вальтера – Извините… но вы сами сказали, что ей 13. Следовательно, для Рейха она непригодна как ресурс – Подонок!- сквозь слезы кричал отец, вырывая из себя что есть мочи ярость – что она тебе сделала?! Офицер ничего не ответил Иван Федоровичу, а лишь приказал связать их и везти в грузовик. Пройдя перед офицером, Иван Федорович остановился. Посмотрел ему прямо в глаза. Полные пустоты и бездушности. В этот момент отец плюнул ему прямо в лицо – Подлец! Ты ответишь за все, что ты сделал! – кричал отец, глаза его были влажными, слезы все шли и шли Предатель медленно поднес правую руку к своему лицу, вытер плевок и той же рукой ударил Ивана Федоровича. Тот не дрогнул – Свинья! – с пеной у рта говорил офицер – Я сделаю всё, чтобы по дороге в Германию от тебя ничего не осталось! Иван Федорович не сказал ни слова. Ему было уже все равно: умирать или гнить в бараке. Он не боялся ни концентрационных, ни трудовых лагерей. Он боялся за семью. Он винил себя за всё. Винил себя, что не выстрелил в предателя. Винил себя, что не уберег ни Светлану, ни свою жену. Как? Как можно было выстрелить в ребенка? У которого и день рождения? От него будто оторвали сердце, оторвали всё. За эти минуты он резко постарел. Он думал, как был развернулись события по другому: спрятав бы свою семью, не пойди он за ружьем. “Лучше бы убили меня, а не доченьку” – с осадком на душе думал Иван Федорович. Его глаза по прежнему были наполнены слезами, но даже это горе не могло вернуть Светлану. Он развернул голову к Татьяне –Любимая, прости меня – его глаза блестели, словно роса – Все… хорошо – она подняла голову и поцеловала его в щеку – ты сделал все что мог Он не видел ее лица, но чувствовал, что она сказала это с такой болью, с такой непременной горечью, готовая разорваться на части… – Я люблю тебя, Танюша – Я тебя тоже люблю, родненький Грузовик умчался, поднимая за собой пыль случившихся событий. Он уезжал далеко на запад, а скорее, к вокзалу, где располагался пункт отправки “рабов”- славян *** Жорик сидел на чердаке сарая вместе с братом Олегом. Луч света едва поражал некоторую часть комнаты, где можно было разглядеть собранные несколько дней назад Иваном Федоровичем маленькие стоги сена. Через щель он наблюдал все происходящее на улице. Да так, что его сердце начинало стучать быстрее, словно утренний молебный колокол. Сначала он подумал, что мать и отца просто попросили выйти за двор, а Светлана лишь упала в обморок. Но шли минуты после развязки, десятки минут и никто так и не явился. Лишь бездыханное тело Светланы так и оставалось лежать на том же месте, напоминая о случившемся. Жорик начал что то подозревать. С маленьким Олегом на руках он кое как спустился на улицу и медленно приблизился к телу сестры. – Сестренка. Вставай. – Шепотом сказал Жорик, будто, боясь ее разбудить Он смотрел на нее все еще полное юности и красоты лицо. Тот же легкий, еще не отошедший от смерти румянец на щеках. Те же голубые глаза. Она лежала уже мертвой, но Жорик этого не понимал, думая, что, она в обмороке. Жора услышал шаги за спиной. Это был дед Порфирий – Жора! Внучек! Что здесь случилось? – спросил дед, сквозь ноту испуга и сочувствия – Я не знаю – спокойно ответил юнец- пришли какие то черные люди и увели маму и папу, и я…. – Господи – перекрестился дед и медленно сел на колени к телу Светланы – Святушка девочка наша… Как такое могло случиться… Дед Порфирий знал семью Ловчиных. Он воспитывал Татьяну, когда у той погибли родители в гражданской войне. Временами, когда родители уезжали в центр Новгорода на торговлю, Порфирий нередко оставался вместе с бабушкой Сашей со Светланой, а затем и с Жориком. Но теперь… Теперь все кончено. Будущее русских семей раздавлено прикладом немецкой винтовки. В испуге дед Порфирий взял на руки годовалого Олега и повел за руку Жорика к дому бабушки Саши. Дойдя до ее дома он плечом чуть ли не выбил дверь – Бабка! Скорее! Возьми внучат! Александра Николаевна пришла на звуки стукнувшей двери и весело спросила – Ты чего кричишь, дед? Опять из за тебя тарелки нет… Разбила ее. Как и в тот раз ты также зашел, что я аж подпрыгнула из за стола – Вам нужно срочно уехать в Вологду. Говорят, там немцев нет. Собирайся быстрей. Ну! Чего смотришь, Николаевна? Скорее! Мне уже за семьдесят. На кой мне куда то ехать? – Да ты о внуках подумай! Они одни остались! – Как одни? Дед рассказал о случившемся. Он лишь не стал говорить о Светлане, понимая, что сердце Александры Николаевны не выдержит такого удара – Батюшки… Убереги, Господь, от врагов наших – перекрестилась с испугу бабушка - господи… Она не сказала более ни слова и начала собираться. Дед Порфирий вышел из ее дома, сказав, что скоро вернется. Пошел к дому Ловчиных, к телу Светланы. Взяв ее, он понес на кладбище, чтобы дать ей вечный покой. Дело у него заняло больше нескольких часов. Уже смеркалось. Когда он вернулся в дом Александры Николаевны ни ее, ни внуков уже не было. Напоследок, решил вернуться в дом семьи Ловчиных. Время там словно остановилось. Упавший тазик с ведром, около которого валялось белье. В доме, в печи стоял уже насквозь обгоревший пирог... “Защити их, Боже, во всех путях их…” - проговорил Порфирий. И заплакал. Вечерело. На небе не было уже такого ясного неба. Вдалеке виднелись хмурые темные тучи, предвещая грозу. Меж дороги раскинулись старинные новгородские леса, а впереди был маленький родник, с которого стекала кристально чистая безымянная речушка Телега медленно уплывала навстречу алому закату. На восток. К не занятой немцами Вологде. Путь был не близок: мимо гарнизонных постов и через леса красных партизан, все еще сражавшихся с фашизмом – Баб Саш-грустно обратился Жорик, что сидел около спящего Олега- а долго нам еще ехать? – Долго, мой внучек… долго…