Пепел в глубине ярости

Сознание Сергея Разумовского было похоже на разбитый калейдоскоп, где осколки стекла, вместо того чтобы складываться в узор, постоянно резали изнутри. Он сидел на холодном полу в своей камере, уставившись в потолок, покрытый потеками неизвестного происхождения. Спать было нельзя. Сон был предателем.Кошмары сводили с ума ещё больше,навивая прежнюю вину. Но и бодрствование не было спасением. Оно было медленным, липким растворением в безумии. «Я уже сошел с ума? Или это тот самый последний шаг, который длится вечность?» — этот вопрос, когда-то острый и пугающий, теперь просто плавал в общей каше. Всё смешалось. Холодный, как скальпель, взгляд Рубинштейна за очками. Пронзительная, жгучая боль от инъекций, растекающаяся по венам не тепло, а ледяным огнём. И его образ — Птицы — навязчивый, неотвязный, кричащий в тишине его черепа. Рубинштейн. Боль. Птица. Рубинштейн. Боль. Птица. Этот адский триптих прокручивался в голове с монотонной настойчивостью больничного аппарата. Он уже не знал, где кончается реальная боль от укола и начинается фантомная — от клюва в грудине. «Опять лежишь, тряпка? — раздался шепот прямо у левого уха, скользкий и ядовитый. — Смотри-ка, наш философ опять размышляет о смысле бытия. А смысл в том, что ты — никто. Мясо в халате. Рубинштейн это знает. Я это знаю. Только ты все цепляешься за призрак того Сергея, которого никогда и не было». Птица. Он не просто говорил. Он нашептывал, вливая каждое слово прямо в мозг, обходя уши. Он сидел в углу камеры, точная, но искаженная злобной гримасой копия самого Сергея, и плевал этой ненавистью, этой презрительной правдой. И самое ужасное было не в его присутствии. А в том, что Сергей уже не чувствовал себя одиноким. Эта паразитирующая тень стала частью пейзажа, таким же неотъемлемым, как стены. И это осознание леденило душу вернее любого препарата Рубинштейна. Одиночество хоть было отчаянием, но оно было человеческим. Это же... это было сожительством с собственной гнилью. Его спасали лишь редкие всплески звуков извне, пробивавшиеся сквозь толстые двери — доказательства, что где-то там еще есть другой мир, другая боль. Он ловил обрывки разговоров санитаров, когда те меняли дежурство или тащили по коридору очередное смирительное кресло. «...в «Дельте» опять ночной концерт был, — слышал он хриплый голос одного, — эта черноволосая... Агата, кажется. Рубинштейн лично к ней заходил. Говорят, двух ребят цапнула, как щенят, пока они ей нейролептик вколоть могли... Пришлось шокером успокаивать». «Да ну? — отзывался второй, скучающим тоном. — А что, по твоей, туда всех буйных свозят? Молчунья наша вот тише воды...» — и голос удалялся, но последняя фраза долетала уже приглушенно: «...в «Дельте» не буйных свозят. Туда тех свозят, с кем у Рубинштейна особые эксперименты. Кто не просто психует, а кто... меняется». Эти слова застревали в мозгу Сергея, обрастая домыслами. Особые эксперименты. Меняется. Он сжимался в комок. Его собственные муки казались ему порой театром, игрой разума. А там, в «Дельте»... там было что-то настоящее, дикое, неудержимое. И странное чувство — не сострадание, а почти зависть — шевелилось в нем. Почему его еще не отправили в эту преисподнюю? Значит, его безумие еще не дозрело? Или, наоборот, оно уже не представляет для Рубинштейна такого интереса? А потом, тихой ночью, когда даже Двойник затихал, притворяясь спящим, из глубины коридора, сквозь несколько герметичных дверей, доносился другой звук. Не рык, не крик — а пронзительный, тонкий, леденящий душу визг. Детский визг. Он был полон такого бесконечного, абсолютного ужаса, что кровь стыла в жилах. Он длился недолго, всегда обрываясь внезапно — то ли из-за закрытой двери, то ли из-за укола. Но в этой тишине клиники, плавающей на темной воде, он звучал громче любого крика. Но Сергей знал. Это не был фантом. Это был реальный крик из самого сердца ада, который был встроен в стены «Дельты». И каждый раз, услышав его, он закусывал губу до крови, а Птицу в углу начинал тихо смеяться — скрипучим, довольным смешком. «Слышишь? — шептал двойник. — Там кто-то страдает интереснее. Ты — просто фон. Шум. Рубинштейн забыл о тебе. Остался только я. И я никогда не уйду, Сергей. Никогда». И Сергей, прижимая ладони к ушам, снова погружался в свой внутренний круг: Рубинштейн. Боль. Птица. Теперь с немым, детским визгом в качестве саундтрека.