Пепел в глубине ярости

Сознание уходило не в темноту, а в густой, сладкий сироп. Последним ощущением была жгучая волна от укола в шею, разливающаяся огненными прожилками под кожей. Последним зрелищем — лицо Рубинштейна, склонившееся над ней, искажённое в мерцающем свете лампочки, как лицо подводного демона. Потом — провал. Пробуждение было обратным процессом: всплытие из глубин, тяжелое, мучительное. Сначала вернулась боль. Голова раскалывалась, будто её начинили битым стеклом. Каждый мускул ныл, каждый сустав кричал о протесте. Агата лежала на холодном, липком полу своей камеры, и тело отказывалось слушаться. Веки были свинцовыми, но за ними бушевало что-то, что заставляло их дрожать. Она заставила себя открыть глаза. Подползла к некогда разбитому на осколки, зеркалу. Мир плыл, расплывался, потом резко встал на место с болезненной чёткостью. Она была одна. Дверь заперта. Воздух, как всегда, пах сыростью, антисептиком и её собственным потом. Но что-то было не так. Перед её глазами, за своей же спиной, мигала фигура. Не галлюцинация. Не тень. Нечто более плотное, более настоящее, чем сама реальность камеры. Она появлялась и исчезала с бешеной, непостижимой скоростью, как кадр на порванной киноплёнке. Один миг — пустота. Следующий — она стоит там, в двух шагах от её спины, искажённая в зеркальном отражении.  Нечто. Она была её копией. С таким же овалом лица, чёрными, но будто опалёнными по краям волосами. Но на этом сходство заканчивалось и начинался кошмар.Тело сущности было изуродовано шрамами — длинными, рваными, будто от когтей, и аккуратными, хирургическими, будто от скальпеля. На её левом виске и щеке красовался страшный, блестящий розовый ожог, стянувший кожу и навеки закрывший один глаз бельмом. Второй глаз был открыт. И эти глаза… Агата, забыв дышать, смотрела прямо в них. Радужка была цвета запёкшейся крови, тёмно-багровой, почти чёрной. Зрачок — узкая, кошачья вертикальная щель, горящая изнутри тусклым, ядовитым жёлтым светом. А белки… белков не было. Вместо них была сплошная, маслянистая чернота, как у глубоководной рыбы. Из-под этих чудовищных глаз расходилась сеть тонких, пульсирующих чёрных вен, наползая на скулы и виски, будто яд растекался под кожей. Но самое жуткое было не это. Ее лицо мимолетно превращалось в птичью морду,морду ворона.Сущность не просто стояла. Она отражалась позади Агаты, будто та всегда была рядом. И в этом отражении было видно, что спина и руки сущности покрыты не чешуей, а чем-то вроде неё — длинными, острыми, кроваво-красными перьями, торчащими из-под лохмотьев её тёмного, бесформенного подобия одежды. Сущность улыбнулась. Улыбкой, которой у Агаты не было. Широкой, неестественной, обнажающей слишком острые зубы. И в этот миг сама Агата почувствовала, как уголки её собственных губ дёрнулись, пытаясь повторить эту гримасу. Будто невидимая нить потянула её мускулы. Она попыталась вскрикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. И тут же почувствовала, как по её щеке скатывается слеза. Она не плакала. Это плакала за неё сущность. Та поднесла свою изуродованную руку к незрячему глазу и сделала вид, что смахивает слезу. А у Агаты по щеке текло уже две, три, целый поток — горький, солёный, неподконтрольный. — «Что это? Что со мной?»— пронеслось в её сознании, которое пыталось цепляться за реальность. Сущность, казалось, услышала её беззвучный вопль. Она наклонила голову, её единственный горящий глаз внимательно, с хищным интересом, изучал Агату. Потом она медленно подняла руку, пальцы её были длинными, с обломанными, грязными ногтями. Она щёлкнула пальцами в воздухе. В животе Агата скрутила резкая, спазматическая боль — та самая, память о которой жила в ней годами. Она согнулась, задохнувшись. Сущность наблюдала за этим, как учёный за реакцией подопытного. Потом сделала плавное, отстранённое движение рукой, будто отмахиваясь. Боль утихла, сменившись тягучей, химической пустотой. Эйфория, знакомая и ненавистная, поползла по жилам. Агата почувствовала, как её тело обмякает, а на лицо наползает блаженная, дурацкая улыбка. Она не хотела улыбаться! Но её губы растягивались сами, подчиняясь невидимому кукловоду. Ворон смотрела на эту улыбку и медленно, одобрительно кивнула. Её палец снова дёрнулся в воздухе. Мысли в голове Агаты поплыли, завертелись вихрем. Обрывки воспоминаний — белый сверток, холод решётки, крик санитара, тепло маленького тельца — всё смешалось в кровавый, болезненный коктейль. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться. А когда открыла — Ворон стояла уже в сантиметре от её лица. Та самая, с ожогом и чёрными венами. Её дыхание, если оно было, пахло озоновой свежестью после удара током и сладковатой гнилью. «Не сопротивляйся, — прошептала сущность, и её голос был точной, но извращённой эхо-копией голоса Агаты, с металлическим призвуком. — Я — твоя боль. Твой гнев. Твоё истинное лицо, которое они пытаются стереть. Чем больше они колют, тем сильнее я становлюсь. И скоро… скоро я буду дергать не за ниточки, а за сами кости». Она протянула руку и прикоснулась ледяным пальцем ко лбу Агаты. Не физически — прикосновение ощущалось внутри черепа, как укол жидкого азота. — «Я всегда была рядом с тобой» Агата отшатнулась от зеркала, ударившись затылком о стену. Ворон рассмеялась — тихим, беззвучным смехом, от которого в ушах зазвенело. Потом её фигура снова начала мигать, растворяться, становясь прозрачной, но её чёрно-красный, горящий глаз ещё несколько секунд висел в воздухе, как чеширский кот, прежде чем исчезнуть окончательно. Агата осталась одна. Дрожащая, в холодном поту, с улыбкой, застывшей на лице против её воли, и со слезами, которые текли сами по себе. Она подняла дрожащие, скованные руки и потрогала свои губы, свои мокрые щеки. Они были её. И не её. Рубинштейн вколол ей не просто успокоительное. Он вколол катализатор. И теперь в разбитом зеркале её психики, среди осколков памяти и боли, проступило это — её собственная, вывернутая наизнанку и доведённая до крайности сущность.Кукловод.Воплощение всего, что они в ней вырастили. И оно только начинало знакомиться со своей куклой.

***

Следующий день начался не со света, а с тишины, настолько густой, что она давила на барабанные перепонки. Агата сидела в углу, её сознание было хрупким, как тонкий лёд на луже грязи. Под ним клубились вчерашние образы: горящий глаз, нити, дергающие за мускулы, ледяное прикосновение внутри черепа. Она боялась пошевелиться, боялась думать, боялась даже дышать слишком громко, как будто любое действие могло снова вызвать Её. Дверь открылась без предупреждения. Не со скрипом, а с тихим, масляным щелчком. В проёме, залитая утренним серым светом из коридора, стояла фигура Вениамина Самуиловича Рубинштейна. Один. Без санитаров. В руках он держал не папку, а небольшую, изящную карманную коробочку, с часовым механизмом.Часы тикали. Звук был негромким, но в гробовой тишине камеры он отдавался как удары маленького молоточка по хрусталю. Он вошел, закрыл дверь за собой и сел на единственный стул, который принес с собой санитар и поставил у стены. Он не смотрел на Агату как на человека. Он смотрел как на интересную, сложную задачу, которую сегодня предстояло решить. «Агата, — произнес он спокойно, почти ласково. Его голос был ровным, бархатистым, лишённым угрозы. И от этого становилось ещё страшнее. — Сегодня мы поговорим. Очень важно, чтобы ты была честна. От этого зависит… многое». Он не стал приближаться. Он просто поднял руку с часами. Блестящий металлический корпус замер в воздухе, покачиваясь на цепочке с едва заметной амплитудой. Тик-так. Тик-так. Ритм был идеально ровным, гипнотическим. «Смотри на часы, Агата, — сказал он, и в его голосе появилась мягкая, неумолимая повелительная нотка. — Расслабься. Дыши ровно. Ты в безопасности». Её взгляд, против её воли, прилип к блестящему маятнику. Тик-так. Тик-так. Звук начинал сливаться с ударами её собственного сердца. Сперва он бился часто, испуганно, но постепенно, под мерный стук маятника, начал замедляться. Мысли, обрывки страха, образ сущности — всё это начало отплывать, как мусор по течению. В голове образовывалась пустота. Светлая, холодная, безэмоциональная пустота. Её тело обмякло, дыхание выровнялось. Выражение лица стало гладким, как у восковой куклы. Эмоции ушли. Осталось лишь пассивное ожидание указаний. Рубинштейн наблюдал за этим превращением с профессиональным удовлетворением. Он слегка изменил ритм покачивания. «Ты помнишь, как попала сюда, Агата? — спросил он тем же ровным тоном. — Расскажи мне. С самого начала». Она заговорила. Её голос был плоским, монотонным, лишённым всяких интонаций, как у робота. «Я… была дома. Был вечер. Я кормила сына. Ему было пару недель. Вошли люди. В чёрном. Сказали, что у меня… острое послеродовое психотическое расстройство. Представляю опасность. Для себя. Для ребёнка». Она говорила факты. Без дрожи, без слёз. Рубинштейн кивал, как будто слышал это впервые, хотя каждая строчка её истории была в его толстой папке. «И что случилось потом?» — послышался его стальной голос «Они забрали его у меня на руках. Я сопротивлялась. Меня скрутили. Сделали укол. Потом… я проснулась здесь. В машине. Потом в лодке. Потом здесь» «И ты понимаешь, Агата, — продолжил он, чуть замедляя часы, — что мы здесь для того, чтобы помочь? Чтобы вылечить тебя от этой… болезни. Чтобы ты могла снова стать нормальной матерью. В наших условиях». При слове «мать» в мёртвом, гипнотическом озере её сознания дрогнула едва заметная рябь. Рубинштейн это заметил. Он намеренно сделал паузу, позволив слову повиснуть в воздухе. «Но для этого, — продолжил он, снова запуская часы в размеренное покачивание, — ты должна принять свою вину. Признать, что была опасна. Что мы спасли твоего ребёнка… от тебя самой». Это была искра, брошенная в бензин. Мёртвая гладь в её глазах взорвалась. Пустота затопила чудовищная, чёрная волна гнева. Гипнотический ритм разбился вдребезги. Она рванулась вперёд, насколько позволяли сковывающие ремни, и её голос, ещё секунду назад безжизненный, вырвался хриплым, раздирающим горло рёвом: — «Лжец! Я никогда бы не сделала ему больно! Я его мать! Верни его! Верни мне моего ребенка!» — взревела Агата, дергаясь в припадке. Слёзы, настоящие, горящие, хлынули из её глаз. Ярость была такой всепоглощающей, что, казалось, сожжёт её изнутри. Она выла, брыкаясь, тряся решётку, если бы могла до неё дотянуться. Рубинштейн не отпрянул. Наоборот, на его губах появилась лёгкая, холодная улыбка. Этого он и ждал. Первичный аффект. Чистый, неконтролируемый. Идеальный материал. И в этот момент, на пике её безумной ярости, Алиса почувствовала вмешательство. Не извне. Изнутри. Точно ледяная рука сжала её диафрагму, перекрывая крик. Её собственные слёзы внезапно прекратились, как будто кто-то перекрыл кран. А на её лице, искажённом гримасой ярости, начала медленно, против её воли, расползаться улыбка. Та самая, широкая, неестественная улыбка, которую она видела у сущности. «Нет! — закричало её истинное «я» внутри,— Не сейчас! Не ему!» Но её тело больше ей не принадлежало. Оно выпрямилось, хотя она пыталась сжаться. Её голос, только что хриплый от крика, сменился. Он стал низким, сиплым, искажённым металлическим подтоном — точной копией голоса Ворон, но звучащим из её собственных уст. «Доктор Рубинштейн, — произнесло её тело, и улыбка стала ещё шире, обнажая сжатые зубы. — Какой вы, однако, забавный. Дразните собаку, а потом удивляетесь, что она кусается. Вы хотите услышать, почему она здесь? Она здесь потому, что видела то, чего не должна была. Потому что задавала вопросы о ваших «частных клиентах» и «особых транспортировках». Не из-за мифического психоза. Из-за любопытства». Глаза Агаты были широко открыты, и в них бушевала гражданская война. В глубине — её собственный ужас и ярость. Но на поверхности, в тех же глазах, теперь горели два очага холодного, багрового света. Зрачки сузились в кошачьи щели. По краям глазных яблок поползли чёрные, паутинистые прожилки. Рубинштейн впервые за весь сеанс отреагировал явно. Его брови чуть приподнялись. Не страх, а живой, неподдельный интерес. Он наклонился вперёд, забыв про часы. «Продолжайте, — мягко сказал он. — Это… гораздо интереснее». «Сущность», говорившая устами Агаты, засмеялась — коротким, сухим, как треск костей, смехом. «О,нет,доктор. Пока что достаточно. Она ещё не готова отдать мне всё. Но скоро… — «она» повертела головой Алисы, будто проверяя шарниры. — Скоро мы поговорим начистоту. А пока… вы получили свою эмоцию. Дикую, чистую. Материнскую ярость, разбавленную… моим присутствием. Наслаждайтесь записью. И помните — вы растите не пациента. Вы растите монстра ». С этими словами внутреннее давление ослабло. Улыбка с лица Агаты спала, сменившись выражением полного, опустошённого ужаса. Она рухнула на пол, забившись в тихой, беззвучной истерике, трясясь всем телом. Контроль вернулся к ней, но после такого вмешательства она чувствовала себя осквернённой, захваченной. Рубинштейн медленно поднялся. Он смотрел на неё уже не как на задачу, а как на нечто большее. В его глазах горел азарт первооткрывателя. «Превосходно, — прошептал он себе под нос, аккуратно убирая часы в карман халата. — Просто превосходно. Диссоциативное расстройство идентичности с элементами проективной галлюцинации агрессивного характера… или нечто совершенно новое. Субъект №7, вы продолжаете удивлять». Он вышел, оставив её одну на холодном полу. Агата лежала, вслушиваясь в отголоски того чужого голоса в своей голове, в ощущение ледяных пальцев на своих внутренностях. Она проиграла. И Рубинштейну. И тому, что живёт внутри неё. И единственным её утешением были слёзы, которые наконец потекли снова — её собственные, горькие и бессильные. Но теперь она знала — она в этой борьбе не одна. И её союзник был страшнее любого врага.