Всё будет хорошо

Тишину просторной виллы нарушал только приглушённый, но яростный голос из-за дубовой двери кабинета. Полина прислушалась. Даня снова был на взводе. Она тихо приоткрыла дверь. Даня сидел, откинувшись в кресле у панорамного окна. Вечерний Питер тонул в дождливой дымке за стеклом. Он не заметил её, затягиваясь сигарой. Алое пятно тлеющего табака в полумраке осветило его напряжённое лицо. — Какого чёрта ты не можешь сделать элементарного? — его голос, низкий и опасный, резал тишину. — Это твоя работа, в конце концов! Полина неслышно вошла. Воздух был густым от запаха дорогого табака и стресса. Она медленно приблизилась. Даня, всё ещё что-то хрипло доказывая в трубку, устало провёл ладонью по лицу и откинул голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Он выглядел измотанным. На лбу — морщины усталости, пальцы нервно постукивали по ручке кресла. Полина робко коснулась его плеча. Даня вздрогнул и резко повернулся. В его глазах на мгновение мелькнула готовая сорваться ярость, сменившаяся растерянностью, а затем — глухой усталостью. — Полина... — голос звучал хрипло от крика и дыма. — Ты... как долго? — Извини, — тихо сказала она. — Просто... ты тут уже третий час. Я соскучилась. Она опустила глаза, невольно теребя пояс шелкового халата. Даня тяжело вздохнул, затем потянулся и взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой и шершавой. — Ладно, — глухо произнёс он. — Дела, сам понимаешь... Что-то случилось? — В его взгляде, пристальном и изучающем, промелькнула знакомая ей искра заботы. — Нет. Просто хотела спросить, как ты. Заметила, что ты в последнее время... отдалился. Даня помялся, отвернулся к окну и снова выдохнул дым. — Прости. Я не хотел. Просто работа... затянула. Я знаю, что мало внимания уделяю. — Я могу уйти, если мешаю. — Нет! — он резко, почти испуганно, сжал её пальцы. — Оставайся. Я правда рад. Прости. Это не оправдание, но иногда меня просто накрывает. Он выглядел виноватым и по-детски беспомощным. Внезапно он потянулся и обнял её, крепко, по-настоящему, как будто только сейчас вспомнил, как это — просто держать её близко. — Спасибо, что терпишь меня, — проговорил он ей в плечо, и его голос на миг потерял всю привычную твёрдость. Через мгновение он слегка отстранился, пытаясь вернуть себе невозмутимость. — Может, чаю? Или чего покрепче? — он едва уловимо усмехнулся. — Только, чур, не рассказывай про новые покупки. — Я ничего не покупала. Пойдём на кухню, я как раз заварила чай. Даня следовал за ней. На просторной светлой кухне он молча сел на барный стул, наблюдая, как она разливает ароматный чай по фарфоровым чашкам. — Спасибо, — сказал он тихо. — Очень вовремя. — Я ещё пирог испекла. Будешь? — Полина улыбнулась, отрезая кусок ещё тёплой шарлотки. Даня вскинул брови, и на его лице впервые за этот вечер появилась настоящая, лёгкая улыбка. — Пирог? Конечно, буду. Ты слишком обо мне заботишься, знаешь ли. — А как иначе? — она поставила перед ним тарелку. Он попробовал, кивнул. — Вкусно. Как всегда... Полина, ты всегда о других, а о себе забываешь. Тишина повисла в воздухе, сладкая и тревожная. Полина собралась с духом. — Даня... Я давно хотела тебе кое-что сказать. Не знала, как начать... Он сразу насторожился, отставил тарелку. — Говори. Я слушаю. — Я недавно в больнице была... Анализы сдавала. И там... не всё так радужно. Лицо Дани исказилось. Он резко встал, отодвинув стул. — Что? Что случилось? Что-то серьёзное? — Есть... нюансы. Пока жду окончательного заключения, толком ничего сказать не могу... — Как это не можешь?! — он схватил её за руки, сжимая так, что стало больно. — К чёрту все дела! Мы сейчас же едем к лучшим врачам! Почему молчала?! — Ты был так занят... Не хотела отвлекать. Он отпрянул, будто его ударили. В глазах стояла неподдельная боль и ужас. — Ты что, серьёзно?! Какие дела могут быть важнее тебя?! Собирайся. Сию секунду. Мы едем. Он нервно метался у чёрного внедорожника, докуривая сигарету за сигаретой. Весь путь до частной клиники он молчал, лишь изредка бросая на неё короткие, полные страха взгляды. Его пальцы мёртвой хваткой сжимали руль. В клинике он действовал как на поле боя: резкий шаг к стойке, властный тон, требовавший немедленного обследования. Он не отпускал её запястье, пока они шли по стерильному коридору. В ожидании врача Полина наклонилась к его уху. — Дань... Когда я проходила обследование, мне сказали... что есть подозрение на опухоль. В матке. Злокачественная... Прости, что говорю здесь... Даня замер. Казалось, время остановилось. Потом его рука снова сомкнулась на её, но теперь дрожала. — Почему... Почему сразу не сказала? — голос сорвался на хрип. — Я боялась твоей реакции. Ты последнее время так холоден... Я думала, может, у тебя другая... Он резко повернулся к ней. Лицо стало пепельным. — Что?! — прошипел он с такой болью и яростью, что она отпрянула. — Ты могла так подумать?! Никаких других нет! Не было и не будет! Ты для меня... Он не договорил, просто снова схватил её в объятия, прижимая так сильно, что перехватило дыхание. — Молчи. Просто молчи. Мы всё преодолеем. Но думать так — никогда. Поняла? Он уткнулся лицом в её волосы, и его плечи слегка дрожали. — Это я виноват... что отдалился... В этот момент пришёл врач. Дальнейшее было похоже на дурной сон: белые халаты, безликие кабинеты, жужжание аппаратуры. Даня отменил все встречи, не отходил ни на шаг, его напряжённое молчание было громче любых слов. Результат УЗИ подтвердил худшие опасения: злокачественная опухоль. Нужна была гистология. Они вернулись домой под утро, опустошённые. Даня укутал её в плед на диване и просто сидел рядом, держа за руку, будто боясь, что она рассыплется в прах, если он отпустит. На следующее утро он стоял у окна, сжимая телефон. Узнав, что результаты будут готовы лишь через несколько дней, он тут же начал организовывать вылет в Швейцарию, к лучшим специалистам. Когда пришло письмо с заключением «Рак подтверждён. Стадия — четвертая», мир рухнул. Даня, всегда такой непоколебимый, разбил телефон о стену и плакал, прижимая её к себе, повторяя сквозь рыдания, что продаст всё, но найдёт лечение. Они летели в Цюрих. В самолёте он не отпускал её руку ни на секунду. В швейцарской клинике, узнав о необходимости срочной рискованной операции, Даня, не слушая доводов, вывез её оттуда. У него уже был на примете профессор в Мюнхене. Это была не эвакуация, а война. Война, которую он был готов вести до конца. В Мюнхене, перед дверью операционной, он обнял её в последний раз, его слова были уже не приказом, а мольбой: — Возвращайся. Но войну они проиграли. Через несколько часов профессор вышел с опущенной головой. Даня, отказавшийся верить, вломился в операционную и увидел правду. Его мир, державшийся только на её дыхании, перестал существовать. Он заказал гроб из тёмного дуба. В салоне самолёта, летящего сквозь ночь в Петербург, гроб стоял посреди салона. Даня опустился рядом на колени, положив ладонь на полированную крышку. Его мир, державшийся только на её дыхании, рухнул на холодном столе в мюнхенском морге. Больше не было войн, которые нужно вести, и сделок, которые нужно заключать. Была только всепоглощающая, немыслимая тишина. — Я обещал, — тихо сказал он, и голос прозвучал чужой. Обещал не оставлять одну. Выстрел в звукоизолированной кабине был глухим и негромким. Его тело безвольно опустилось у дубового гроба. Самолёт, продолжал лететь к огням родного города, который они больше никогда не увидят вместе. Он сдержал слово. Они летели домой. Навсегда. На кладбище под дождём стояли два соседних гроба. Война закончилась. Тишиной.