Три этюда в тонах Уилла

Первая неделя учёбы пролетела в тумане новых правил и едких запахов учебных аудиторий. Вторая ударила по рукам и по карману. Рисовать оказалось не только про вдохновение — это была физическая работа. Уилл часами стоял у мольберта, и к вечеру плечо ныло, а пальцы сводило судорогой от постоянного напряжения. Ему приходилось учиться заново: не как рисовать то, что видишь, а как видеть то, что нужно нарисовать. Это сводило с ума. Сейчас его мир состоял из трёх проблем: где взять пять мольбертов, как уговорить пять незнакомцев ему позировать и какую работу найти, чтобы хватило на краски, которые стоили как крыло от самолёта. Он ввалился в комнату, волоча за собой портфель и складной этюдник — эту деревянную штуковину, которую заставили купить и которая вечно цеплялась за дверные косяки. — Если меня спросят, скажи, я умер и меня больше нет, — не раздеваясь, Уилл рухнул на кровать и натянул одеяло на голову. Оттуда донёсся приглушённый стон. — Скажу, что сдох в подвале от передозировки акварелью, — пробормотал Бен, не отрываясь от своего стола, где он выводил идеально ровные линии по линейке. Тишина длилась ровно до того момента, как со столика у кровати раздалась вибрация, от которой затряслись ключи и монеты. Уилл приоткрыл один глаз, потянулся к своему маленькому, потрёпанному мобильнику и вытащил его из-под разбросанных карандашей. Экран светился: общий чат «Узники Подземелья». Макс прислала фото. Лукас сидел на полу своей калифорнийской комнаты, сжав голову руками. Вокруг него, как крепостная стена, высились стопки учебников. Подпись: «Инженерный ад. Присылайте силы. Или кофе. Или динамит». Что-то внутри Уилла тихо и болезненно ёкнуло — знакомое чувство, как старая царапина на коленке, которая ноет к дождю. Он посмотрел на фото, на Лукаса с его крепостью из учебников, и неожиданно хмыкнул. Не смешно, а... узнающе. Да, они теперь раскиданы по карте, как фигурки из разных наборов. Макс с Лукасом — в Калифорнии, где, наверное, даже дождь пахнет апельсинами. Дастин — в Джорджии, где роботы, наверное, учат тебя манерам. Джейн — где-то там, где мир большой и не вписывается в рамки. А Майк... Майк в Бостоне, где, наверное, уже вовсю учат, как быть самым умным. Но они всё ещё были вместе — на этом потрёпанном экране, в этом чате с дурацким названием, которое придумала Макс. Это было не то соединение, когда слышишь дыхание за спиной в тёмной подземке. Это было тихое, взрослое: «Эй, я тут. Ты справишься». Он поставил в ответ не тоскливый, а удивлённый смайлик с широко раскрытыми глазами и подписью: «Держись там. Я тут с мольбертом воюю». И бросил телефон на подушку, чувствуя, как тоска не разливается ледяной лужей, а отступает, уступая место лёгкой, усталой улыбке. Да, он тут один, с ноющей спиной и краской под ногтями. Но он не пропал. И они — нет. А потом взгляд упал на его этюдник, прислонённый к стене. Из-под застёжки торчал уголок листа. Не его — бумага была грубее, фактурнее. Та, которую используют для пастели. Уилл медленно поднялся, подошёл и вытащил лист. На нём был быстрый, но невероятно точный набросок — человеческая кисть, держащая уголь. И подпись в углу: «Не дави так сильно. Ты не скульптор. Б.» Воздух в комнате стал густым. Уилл смотрел на рисунок, и в ушах снова зазвучал тот голос: «У тебя хорошие запястья». В этот момент телефон на кровати завибрировал, коротко и резко. Уилл вздрогнул, будто его поймали на месте преступления. Он бросил лист на стол и медленно, шаг за шагом, вернулся к кровати. Сел. Взял в руки телефон. Ладонь была влажной. Неизвестный номер. Новое сообщение. Он нажал на экран, и слова вспыхнули ослепительным белым светом, вырвавшись из тусклого фона комнаты.: `Я знаю, что ты сделаешь. Сначала побледнеешь. Потом покраснеешь. Потом скажешь "нет". А потом всё равно придёшь. Начнём с первого этапа. Жду.` Уилл замер. Текст будто ударил его по солнечному сплетению. В животе всё сжалось в ледяной, болезненный комок. Он даже неосознанно провёл языком по губам, будто проверяя, не побледнели ли они уже. Это было не приглашение. Это был разобранный по косточкам прогноз его собственного поведения. Борис не спрашивал. Он констатировал, с отвратительной, гипнотизирующей уверенностью. Он почувствовал всё и сразу. Стыд — потому что это была правда. Ярость — на эту наглую уверенность. Страх — от того, что его видят насквозь, как тот лист бумаги. И сквозь весь этот вихрь — колючее, запретное любопытство. А что, если он прав? Что, если Уилл и вправду, преодолев весь этот хаос внутри, всё равно придёт? Он мельком взглянул на всё ещё занятого Бена, потом снова на телефон и тяжело вздохнул. Борис не вызывал в нём доверия — ни капли. Зато вызывал дикий, непонятный интерес, который щекотал нервы и заставлял сердце биться чаще. Вызывал целую бурю эмоций, в которой Уилл уже не мог разобраться. И ещё... смутное, навязчивое напоминание. Он то и дело ловил себя на том, что видит в Борисе Майка. Они были разными, но очертания скул, разрез глаз, эти чёртовы кудри — всё будто сползало к одному знакомому силуэту в памяти. От этого становилось и больно, и как-то не по себе. Телефон полетел обратно на подушку. Идти на эту провокацию или нет? Уилл взвешивал всё. Усталость, давившая на плечи. Страх, сжимавший горло. И это назойливое, тёплое любопытство, которое тянуло вперёд, туда, где пахнет краской и опасностью. Он почти сдался. Пальцы уже потянулись к телефону, чтобы написать «ладно» или «где?». Он представлял эту мастерскую, этот взгляд, этот вызов... Но тут же, как холодный душ, всплыло другое. Это было глупо, нелогично — Борис тут ни при чём. Но тело помнило раньше разума. Вспомнилось ощущение, когда ты стоишь в сторонке и ждёшь, пока тебя выберут. Ждёшь, пока наконец станешь главным в чьей-то истории. А тебя в лучшем случае оставляют на вторых ролях, в резерве, «лучшим другом», которого откладывают, как надоевшую игрушку, когда появляется кто-то новее и интереснее. Вспомнились долгие дни в Хокинсе, пустая комната и тишина в трубке, когда все были заняты своими парами, своими спасениями, своими Эл. Он был не разменной монетой — он был фоном. Удобным, безопасным, вечно ждущим фоном. Нет. Не снова. Не опять быть тем, кто вечно ждёт у закрытой двери, надеясь, что её откроют. Он в последний раз взял телефон. Набрал коротко, почти резко: `Нет. Спасибо.` Отправил. Выключил звук. Положил телефон на тумбочку лицом вниз. Потом, медленно, на автомате, стал раздеваться. Скинул джинсы, футболку, забрался под одеяло. Поставил будильник на завтра — на обычную, скучную, безопасную учёбу. В комнате было тихо, только мерное поскрипывание пера Бена. Он закрыл глаза, стараясь не думать о наброске на столе и о том, что он только что сделал. Он выбрал себя. На этот раз — выбрал себя. И от этого решения было и горько, и... спокойно. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости, щёлкал крошечный, назойливый механизм сожаления. Первый этап — побледнеть — был пройден. Второй — покраснеть — уже на подходе. А там, в туманной дали, ждал третий. И ему было невыносимо страшно от мысли, что он может там оказаться. *** И вновь оказавшись в аудитории, Уилл смешивал цвета, устало тёр глаза и оставлял на щеке размазанные полосы ультрамарина. Пара была одна, но растянулась на все положенные 120 минут — вязких, тягучих, как плохо разведённая темпера. Натюрморт с гипсовой головой и помятым оловянным кувшином. Классика. Скука смертная. Он пытался работать уже больше часа, а ему всё не нравилось. Тени выходили грязными, блики — плоскими. Время, которое должно было уйти на отработку техники, капало со свёрнутой в комок тряпки, минута за минутой, а прогресса не было. Он злился на себя. Вчера, подавшись страху, он вновь убежал. Спрятался. Как всегда. Эта мысль грызла его изнутри всё утро, окрашиваясь в тот же грязно-синий цвет, что и его палитра. В дверь постучали, но Уилл не обернулся. Приглушённые голоса за спиной. Он водил кистью по холсту, всё сильнее давя на неё, пока мазок не превратился в злобную, бесформенную кляксу. Он скривился, чувствуя, как разочарование подступает к горлу кислым комом. На плечо легла рука — твёрдая. Уилл вздрогнул, обернулся и встретился взглядом с профессором. — Байерс, тебя ждут в коридоре. Выйди на пару минут. Сердце Уилла ёкнуло. Он медленно отложил кисть, вытер краску о передник и вышел. Едва он переступил порог, его резко прижали к шершавой стене. На него обрушился весь знакомый, давящий хаос — запах кожи, табака и ярости. — А-а, вот и наш беглец. — Борис стоял так близко, что Уилл видел каждый завиток его чёрных ресниц и зловещий блеск в тёмных глазах. В его ухмылке не было веселья — только холодная, хищная усмешка. — Думал, со мной в догонялки поиграешь? Или маленький Бемби так струсил, что испугался остаться в одной комнате с волком? Он наклонился ещё ближе, и его голос стал низким, прорезающим шум коридора. — Если ты ещё не понял, вчера я не спрашивал. Я констатировал факт. Так что изменилось? — Борис отстранился на дюйм, но оставался в его личном пространстве, подавляя его. — Кажется, я тебя не совсем понимаю. — Он снова наклонился, губы почти касались уха Уилла, и его шёпот обжёг кожу. — А ты... загадка, Уилл Байерс. Паника накрыла Уилла с головой. Не просто страх — а знакомый, липкий, всепоглощающий ужас, от которого в висках застучало, а в животе скрутило ледяными спазмами. Всё это — вторжение в его пространство, этот шёпот, бесцеремонная близость — нарушало все границы, за которые он боялся заглядывать даже в мыслях. Он почувствовал, как лицо заливается жаром, а сердце колотится где-то в горле, громко, предательски громко. Но хуже всего было другое — где-то глубоко, под слоем стыда, щёлкнул и затрепетал тот самый тёплый, противный, живой интерес, который он так старался задавить вчера. Это пугало его больше всего. Уилл попытался отодвинуться, но стена была неумолима. Уилл не мог вымолвить ни слова. Только частое, сбитое дыхание и взгляд, прикованный к насмешливым глазам. Вся его осторожно выстроенная нормальность рушилась в один миг под тяжестью этого взгляда. И от этого осознания становилось невыносимо и... чертовски... любопытно. — Вижу искру. Прямо тут, — Борис ткнул пальцем в воздух перед зрачком Уилла, почти не касаясь. — Такая милашка. Он отошёл на пару шагов, достал из кармана потрёпанную пачку сигарет, выбил одну и, не зажигая, зажал её в уголке рта. — Студия на самом верхнем этаже. Дверь с нарисованной стрелой вниз. — Он повернулся к выходу, сделав пару шагов, и бросил через плечо, не оборачиваясь: — Давай, Бемби. Беги. Пока не передумал. В последний раз Уилл был в такой панике на зимнем балу в Хокинсе, когда рыжеволосая Сьюзи потянула его на танцпол. Тогда тоже всё сжалось внутри, мир сузился до точки, а ноги не слушались. Но это было детское, неловкое смущение. Сейчас... сейчас всё было иначе. Это было не смущение. Это был ужас, смешанный с осознанием, что на этот раз он не может просто отшутиться и убежать к друзьям. На этот раз он один на один с этим ураганом, и каждый взгляд Бориса — это не вопрос, а утверждение, от которого не спрятаться. На ватных ногах он оттолкнулся от стены и вернулся в аудиторию. Кисть в его руке казалась нелепой, чужой. Он тупо смотрел на кляксу на холсте, но перед глазами всё ещё стоял Борис с его хищной ухмылкой и словами, врезавшимися в память: «Беги. Пока не передумал». Стоит ли? Разум цеплялся за соломинки: студия, второкурсник, ничего страшного. Но тело помнило давление ладони на плечо, шёпот у уха, тот взгляд, который видел его всего, до дрожи. Это не было «просто». С Борисом всё было слишком — слишком нагло, слишком близко, слишком... затягивающе. Подняться к нему значило признать: да, я испугался. И да, мне интересно. А если не пойти? Остаться. Дотерпеть эти сорок минут. Сделать вид, что ничего не было. А вечером снова ненавидеть себя за то, что опять струсил, когда позвали. Нет. Он не сорвётся сейчас. Но он и не откажется. Он высидит эти минуты, будет кидать краску на холст, смотреть в окно. А решение будет зреть внутри, твёрдое и ясное, с каждым ударом сердца. Как только прозвенит звонок, он пойдёт. Не домой. Наверх. *** Уилл поднялся по лестнице, и с каждым пролётом воздух становился тише, пыльнее и гуще. Пересохшие губы, ком в горле. Пальцы сами потянулись к привычному, успокаивающему жесту — к задней части шеи, туда, где подстрижённые волосы встречались с кожей. Он провёл по этому месту, почувствовав подушечками знакомый рубец — немой свидетель всех его страхов. Это не было воспоминанием о Борисе. Это был старый, проверенный ритуал самоуспокоения, который сейчас не работал. Сердце всё равно колотилось. Он нашёл дверь с нарисованной стрелой вниз. Было тихо. Постучал — раз, два. В ответ — лишь глухое эхо и шорох, похожий на скрежет наждачной бумаги по дереву. Уилл толкнул дверь. Воздух ударил в лицо — густой, едкий коктейль из скипидара, масла, старого дерева и сигаретного дыма. И тишина. Настоящая, глубокая, нарушаемая лишь тиканьем водяной батареи в углу. А в центре комнаты, спиной к двери, стоял Борис. Он был босиком, в старых, забрызганных краской джинсах, закатанных по щиколотку. Чёрная футболка обтягивала худощавые, но резко очерченные плечи и лопатки, которые двигались под тканью с каждым взмахом руки. Дым от сигареты, зажатой в левой руке, медленно вился к потолку, смешиваясь с пылью в лучах закатного солнца из огромного, грязного окна. Но Уилл почти не видел этого. Он смотрел на холст. Он был огромным, больше человеческого роста, прислонённым к стене. И на нём — хаос. Яростные, бесформенные мазки алой, чёрной и грязно-белой краски, которые на расстоянии сливались во что-то пугающее, живое, дышащее яростью и болью. В правой руке Бориса была широкая, щетинная кисть. С её кончика медленно, с тягучим звуком, капала густая, алая краска прямо на заляпанный пол. Капля. Пауза. Ещё капля. Борис не обернулся. Он стоял неподвижно, изучая свою работу, а дым от его сигареты тянулся вверх ленивой, сизой лентой, растворяясь в золотой пыли закатного света. Уилл застыл на пороге. Сердце билось где-то в горле, тяжёлыми, глухими ударами, отдававшимися в висках. Весь его страх, всё смущение испарились. Осталось только это: огромное полотно, капающая краска и спина человека, который был способен превратить внутренний шторм во что-то настолько... настоящее. — Такой... красивый... — шёпот вырвался сам, непроизвольно, прежде чем мозг успел его остановить. Уилл тут же широко раскрыл глаза и прижал ладони ко рту, будто пытаясь загнать слова обратно. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением тления сигареты. Потом раздался негромкий, хрипловатый смешок. — Вау. — Борис медленно повернулся. Он поднёс сигарету ко рту, сделал неглубокую затяжку, и дым вырвался вместе со словами. — Это комплимент мне или... этому? — Он кивнул в сторону холста коротким движением подбородка. — Стой, не говори. Я и так знаю. — Он сделал шаг вперёд, придерживая сигарету двумя пальцами, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по лицу Уилла. — Значит, решил больше не трусить, Бемби? Или просто любопытство перевесило? Борис подошёл прямо к порогу, который Уилл так и не переступил. Он всё ещё мог сбежать. Сделав всего шаг назад, он останется тем самым парнем из Хокинса — безопасным, предсказуемым, вечно стоящим на пороге. Но шаг вперёд... Шаг вперёд был безвозвратным. — Или ты всё ещё ждёшь пригласительной открытки? — Борис сделал неглубокую затяжку и медленно выдохнул дым, не отводя глаз. Прямо в лицо Уиллу. Тот задрожал и закашлялся, отшатнувшись, но не уходя. Борис наблюдал за этим с лёгкой, холодной усмешкой. — Так что выбираешь, Бемби? — Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, интимным, как в коридоре. — «Дверь всегда открыта» — помнишь? Так вот она. Дверь. И она открыта. Вопрос в том... собираешься ли ты наконец войти? Он протянул руку — не чтобы коснуться, а чтобы указать. Его палец был направлен не на Уилла, а вглубь мастерской, в тот самый хаос красок и дыма. Уилл сделал шаг. Потом ещё один. Пол под ногами скрипел, заляпанный краской. Он подошёл к стене, где прислонялись готовые работы. Одна притянула его взгляд — натюрморт с разбитой фарфоровой чашкой и живым, ползущим через трещину плющом. — Профессор не врал, когда говорил, что ты талантлив, — тихо сказал Уилл, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти болезненная зависть. — Это... безупречно. Борис, всё ещё стоявший у порога, где Уилл оставил его, медленно обернулся к нему. В его взгляде не было удивления, только глубокое, изучающее удовлетворение. — «Безупречно» — это самое скучное слово, которое можно сказать об искусстве, Бемби. Оно должно колоть глаза. Дразнить. Заставлять чесаться где-то тут. — Он постучал пальцем по своей груди, в области солнечного сплетения. — А эта... — он кивнул на картину, — просто кричит о том, что даже из трещины может прорасти жизнь. Байкерская поэзия в масле. Он оттолкнулся от дверного косяка и сделал несколько медленных шагов внутрь комнаты, останавливаясь в полуметре от Уилла. Запах его — дым, скипидар, мужской пот — стал осязаемым, густым. — А твои работы, — продолжил Борис, глядя не на картину, а прямо в глаза Уиллу, — они о другом. Они о том, кто смотрит в трещину и боится туда провалиться. Или... боится, что из неё кто-то выглянет. Твой страх очень... конкретный. Почти личный. Уилл почувствовал, как воздух перестал поступать в лёгкие. Он хотел отвернуться, но не смог. — Я не знаю, о чём ты, — выдавил он. — Не знаешь? — Борис мягко, почти сочувственно покачал головой. Он сделал ещё один, последний крошечный шаг. Теперь между ними оставались сантиметры. — Уилл. Ты всё ещё сидишь в том самом шкафу. И дверцу держишь изнутри. — Его голос стал тише, но каждое слово било, как молоток по стеклу. — Ты думаешь, это секрет? Что ты прячешь это под слоями «хорошего парня» и «верного друга»? Я вижу. Я вижу, как ты на меня смотришь. И это не взгляд коллеги-художника. Уилл замолчал. Весь его мир сузился до этого взгляда, до этого голоса. Отрицать было бесполезно. И страшно. И... — Я... — голос Уилла сорвался на хрип. — Тсс, — Борис поднял руку. Он нежно, почти неосязаемо, кончиками пальцев коснулся линии его подбородка. Касание было таким лёгким, что его можно было принять за движение воздуха, если бы не ледяной жар, который оно оставляло на коже. — Не надо слов. Особенно тех, которым ты сам не веришь. Палец медленно, с мучительной, растянутой секундой, пополз вверх — к уголку его губ, замер на мгновение, едва касаясь, а потом так же медленно спустился по линии челюсти к шее. Движение было непристойно медленным, исследующим, как будто Борис читал слепок его лица, его напряжения, его страха. — Видишь? — прошептал Борис, его дыхание смешалось с дыханием Уилла. — Никаких слов. А напряжение — вот оно. Оно звенит, как струна. Ты уже горишь, Бемби. Просто боишься признать этот жар. Боишься, что если выпустишь его наружу — сгоришь дотла. Его пальцы замерли на пульсе Уилла на шее, чувствуя бешеный стук. — А я могу научить тебя гореть так, чтобы светить, а не сгорать. Но для этого... — Он оторвал взгляд от шеи Уилла и снова посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде уже не было насмешки, а было что-то тёмное, обещающее и бесконечно опасное, — ...тебе придётся открыть эту дверцу. Хотя бы для меня одного. Пока. Он оторвал пальцы от его кожи так же внезапно, как и прикоснулся, оставив после себя жуткое, физическое ощущение пустоты и незавершённости. И отступил на шаг, давая Уиллу возможность снова дышать. — Подумай, — просто сказал Борис, поворачиваясь обратно к своему холсту, будто ничего и не произошло. — Дверь, как я и обещал, открыта. А Уилл стоял посреди мастерской, и его шея пылала. В ушах звенело от тишины и собственного бешеного пульса. И в этом звоне родилось не страх, а ясность. Хрустальная, холодная. — Я уже думаю, — сказал Уилл. Его голос прозвучал тихо, но так чётко, что Борис замер, не оборачиваясь. — Думаю о том, что твои веснушки на носу — они не коричневые. Они светлее кожи, золотистые. Как будто тебя в детстве сильно целовало солнце, и следы остались. — Он сделал шаг не к выходу, а вдоль стены с картинами, его взгляд скользнул по профилю Бориса. — А глаза... они не «мокрая земля». Это слишком романтично для тебя. Они как потухший уголь. С виду чёрные, но если дунуть — внутри видно, что ещё тлеет. Теперь Борис медленно обернулся. Его лицо было пустым, маской. Но в глазах — в этих самых «потухших углях» — вспыхнула искра. Не гнева. Интереса. Острого, живого. Уилл не стал останавливаться. Он подошёл к его огромному, яростному холсту и кивнул на него. — И вся эта... байкерская поэзия в масле. — Он специально повторил его же дерзкие слова, и от этого они зазвучали как диагноз. — Она не про жизнь, пробивающуюся сквозь трещину. Она про того, кто эту трещину боится замазать. Кто красит сверху слой за слоем, чтобы никто не увидел, что внутри пусто. Он оторвал взгляд от картины и снова посмотрел на Бориса. В его собственном взгляде теперь не было ни страха, ни восторга. Была усталая, горькая отчётливость. — Ты учишь меня не давить. А сам давишь так, что кисти ломаются. И ты думаешь, я этого не вижу? Тишина встала между ними, тяжёлая и густая. Борис не улыбался. Он изучал Уилла, как впервые. Уилл выдержал этот взгляд. Потом кивнул в сторону двери — той самой, в которую вошёл. — Я пойду. А то ещё привыкну дышать этим воздухом. — Он сделал шаг к выходу, уже почти в проёме, и обернулся, чтобы бросить последнее: — И дверь... она открыта в обе стороны. Имей в виду. Он вышел, притворив дверь за собой с таким тихим, но чётким щелчком, что он прозвучал громче любого хлопка. Борис остался один. Он не двинулся с места. Его губы медленно растянулись в ухмылке — не насмешливой, а хищной, восхищённой, какой не было ещё ни разу. Она была тихой, но от этого в сто раз выразительнее. Он провёл пальцами по переносице, по тем самым веснушкам, и тихонько, сам для себя, присвистнул. Что-то щёлкнуло. И напряжение между ними из простого притяжения превратилось в нечто острое, сложное и бесконечно более интересное. Уилл, спускаясь по лестнице, прижал ладонь к горлу. Оно всё ещё горело. Но теперь в этой жаре было что-то новое — тяжёлое, колючее, застрявшее под рёбрами. Он не победил. Он вступил в бой, о котором даже не подозревал пять минут назад. Он зашёл в свою комнату. Бен что-то кричал ему с порога, но слова тонули в гуле, что стоял в ушах. Уилл сел на кровать, уставился в стену. Перед глазами стояло два образа, которые не складывались в одну картинку: яростные мазки на огромном холсте и медленная, хищная ухмылка среди дыма. Не понимал, что только что произошло. Понимал только, что что-то сломалось. Какая-то внутренняя перегородка, которая раньше отделяла «нормального» Уилла от всего странного и опасного. Теперь эта перегородка лежала в руинах, а по ту сторону стоял Борис. И смотрел. Уилл лёг, закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо Майка — знакомое, простое, безопасное. Но вместо этого чётко, до мельчайшей веснушки, всплыло другое лицо. С потухшими углями глаз, которые, оказывается, могли так пылать интересом. Завтра будет учёба. Натюрморты. Болтовня с Беном. Обычная жизнь. Но он уже знал — это будет притворство. Потому что часть его внимания теперь навсегда будет оставаться там, наверху, в задымленной комнате, приклеенной к тому взгляду. И от этой мысли было невыносимо, страшно и чертовски... неизбежно. Он ещё не осознал, что с ним сделали. Он только почувствовал, что началось.