Три этюда в тонах Уилла

Воздух в коридоре казался гуще обычного. Уилл шёл, уставившись в разводы на потрёпанном линолеуме, но видел перед собой не их, а капли краски на полу мастерской и хищную усмешку в полумраке. Он непроизвольно провёл пальцами по линии челюсти, туда, где вчера едва коснулся палец Бориса. Кожа была обычной температуры, но память о том прикосновении пульсировала под ней навязчивым, тревожным напоминанием. — Эй, Байерс! Голос Билла, громкий и радостный, вырвал его из оцепенения. Уилл вздрогнул и поднял голову. Дверь в комнату напротив была приоткрыта, и в проёме маячила фигура Билла. Он опирался на косяк, сложив руки на груди в привычной, немного защитной позе. — Ты где вчера пропадал? — крикнул Билл, не дожидаясь ответа. — Мы думали, тебя похитили для какого-нибудь сатанинского натюрморта. Скучали. Из глубины комнаты, из-за его спины, послышался сдавленный смешок и тихое: «Билл, не пугай его…» Это был Стэн. Уилл попытался улыбнуться, почувствовав, как губы непослушно тянутся в натянутую гримасу. — Всё норм, — выдавил он, и голос прозвучал чужим, плоским. — Задержался после пары. Разбирал работы с профессором. В этот момент Билл, оторвав плечо от косяка, неловко отшатнулся назад — и тут же наткнулся на Стэна, стоявшего за его спиной. Тот, не раздумывая, автоматически подхватил его, одной рукой обхватив за талию, а подбородок машинально положил ему на плечо — жест настолько естественный и отработанный, что казалось, их тела просто помнят, как держать друг друга. Стэн встретился с Уиллом взглядом через очки, и на его щеках вспыхнул лёгкий румянец, но он не отнял руку. Только чуть сильнее прижался к Биллу, как будто даже в этой маленькой, бытовой неловкости было его привычное, надёжное укрытие. — …Стэн новый трейлер к своему ужастику смонтировал, — продолжал между тем Билл, не замечая ни взгляда Уилла, ни смущения Стэна. — Будет мрачно и безнадёжно, как наша студенческая жизнь. Заходи вечерком, если планов нет. — Угу, я зайду, — пробормотал Уилл, слишком быстро кивая. Его взгляд сам собой соскользнул с пары в дверном проёме на пол. — Я… обязательно. Он почти побежал к своей двери, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не солгал. Он и правда ушёл после пары. Но в этих словах не было ни взгляда, прожигающего насквозь, ни шёпота у уха, ни щелчка в тишине мастерской. Вся суть случившегося осталась запертой внутри, отделённой от их простой, понятной близости, которая сейчас маячила в дверном проёме. Это умолчание сверлило его изнутри. Потому что всё, что было после пары, теперь казалось важнее самой пары. И делиться этим было нельзя. Даже с ними. Дверь захлопнулась за ним, отгородив от смеха в коридоре. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и собственным тяжёлым дыханием. В полумраке левая половина — Бенова — была пуста и поразительно безлична, будто в ней никто и не жил. На столе — ровные свёртки чертежей, карандаши, аккуратно разложенные по размеру и цвету. Кровать — идеально заправленный прямоугольник без единой складки. Единственным признаком жизни был скромный цветок в горшке на подоконнике, который Бен притащил на второй день и который Уилл теперь по привычке поливал. Правая же половина — его — дышала. На мольберте прикрытый холст, на столе — извержение вулкана из тюбиков, кистей и угольных карандашей. На стене пробковая доска, утыканная эскизами, быстрыми набросками и фотографиями. Фотография с Майком, выцветшая от времени, рядом со снимком всей партии на крыше Стива. Над изголовьем кровати висела гирлянда — та самая, что Джойс сунула ему в чемодан со словами «чтоб не так одиноко было». Её лампочки сейчас были тёмными и безжизненными, шнур с вилкой беспомощно свисал к полу — он так ни разу её и не включил. Но даже в этом нерабочем состоянии она была частью пейзажа, напоминанием о доме. А на стене над столом маячили постеры старых фильмов — вырванные из контекста дома кусочки прошлой жизни. Уилл прислонился спиной к двери, ощутив под плечами прохладную, твёрдую поверхность. Медленно сполз по ней вниз, пока не сел на пол, поджав колени. Только тогда он прижал ладонь к груди, под рёбра. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет и останется биться на ламинате — глупое, перепуганное, нагое. Перед глазами снова встала картина: рука Стэна на талии Билла. Не жест страсти или собственничества, а что-то… обыденное. Как поправить воротник. Как передать соль. Только эта «обыденность» была наполнена таким спокойным доверием, от которого у Уилла перехватило дыхание. А потом, наложившись, как два кадра плёнки, всплыло другое: он сам, пятнадцатилетний, сидящий в двух шагах от Майка в пыльном подвале. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но которое было прочнее бетонной стены. Он тогда мечтал, чтобы его рука так же естественно легла на плечо Майка. Чтобы Майк обернулся и улыбнулся так — не как другу, а как… А Билл и Стэн… они просто так стояли. Без лишних слов. Без оглядки на дверной проём и возможные взгляды. Уилл не знал наверняка, что это значит — дружеская фамильярность, привычка или нечто большее. Может, Билл просто не заметил этого жеста, а Стэн сделал его на автомате? Но от этого автоматизма, от этой бытовой простоты в груди Уилла вскипела знакомая, горькая тоска. Это чувство было знакомо — та же ноющая пустота, что съедала его в Хокинсе. Но теперь у неё появился новый, опасный голос. Не тихий шёпот тоски по Майку, а низкий, хриплый тембр, который произносил: «Ты всё ещё сидишь в том самом шкафу». Голос, который обещал не утешение, а расплавленный свинец — боль, после которой остаётся либо шрам, либо чистое, новое место. И Уилл, сидя в темноте на холодном полу, зажатый между пустым порядком половины Бена и шумным хаосом своей, больше не понимал, чего страшится сильнее: так и остаться вечно греть руки у этого призрачного, безопасного огонька воспоминаний… или шагнуть в пламя, где можно было сгореть за секунду, но хоть однажды — почувствовать настоящий жар. Тишина в комнате сгустилась, стала осязаемой. И сквозь неё ясно, мерно, как метроном, отстукивало его сердце — упрямый, глупый отсчёт времени до той секунды, когда ему придётся сделать выбор. Или когда выбор сделают за него. *** Прошло две недели. Октябрь затянул Нью-Йорк в серую, промозглую дымку, и это как нельзя лучше соответствовало внутреннему состоянию Уилла. Борис исчез. Полностью. Ни звонков, ни случайных встреч в коридорах, ни намёка на его присутствие в стенах университета. Его отсутствие стало фантомной болью — сначала острой, потом тупой, но постоянной. Чтобы заглушить её, Уилл с головой ушёл в учёбу. Он посещал все дополнительные лекции, оставался в библиотеке до закрытия, и профессор, заметив его рвение, предложил подрабатывать помощником в студии своего друга — мелкие поручения, подготовка холстов, уборка. Деньги были смешные, но Уилл согласился не раздумывая. Физическая усталость была благом; она вытесняла назойливые мысли. Именно в один из таких дней, когда он, продрогший, тащился от метро к общежитию с папкой эскизов под мышкой, телефон в кармане коротко вибрировал. Неизвестный номер. Одно сообщение: `Выйди ко входу. 05:00 PM` Ни приветствия, ни подписи. Тон приказа, не терпящего обсуждения. Уилл замер посреди тротуара, папка едва не выскользнула из рук. Пальцы сами потянулись ответить: `???` Сообщение ушло. И тут же утонуло в пустоте — ни галочек «прочитано», ни ответа. Будто он крикнул в запертую комнату. До пяти оставалось сорок минут. Он провёл их в лихорадочном бездействии: пытался читать, перекладывал кисти, смотрел в окно. Ровно в 04:58, с каменным комом под ложечкой, он вышел на крыльцо. Холодный ветер рвал последние листья с деревьев. Пять минут. Десять. Он уже готов был повернуться и уйти, чувствуя себя идиотом, когда к обочине с тихим рыком причалил низкий чёрный автомобиль — такой блестящий, чужой и неподходящий для этой унылой улицы, что казался миражем. Из-за руля вышел ураган. Чёрное пальто нараспашку, клетчатый шарф, нестриженые кудри, взъерошенные ветром. Борис. Он выглядел так, будто эти две недели провёл не в безвестности, а в эпицентре какого-то бурного, важного дела, от которого на нём остался отблеск энергии и лёгкой усталости. Он не поздоровался. Не улыбнулся. Его взгляд нашёл Уилла на ступеньках, и он просто пошёл к нему, уверенно, как хозяин, берущий своё. — Идём, — сказал он, и его рука обхватила Уилла выше локтя — твёрдо, без возможности сопротивления. Он не вёл, а направлял, подводя к пассажирской двери и открывая её. — Садись. Уилл сел, машинально пристёгиваясь. Салон пах кожей, кофе и чем-то дорогим и неуловимым. Дверь захлопнулась, заперев его в этой новой, стремительной реальности. — Ты… ты не говорил, что у тебя есть машина, — выдавил Уилл, когда автомобиль плавно тронулся, сливаясь с вечерним потоком. Он смотрел на профиль Бориса, на его руки на руле. — И студия своя. Ты что, богатый? Борис лишь усмехнулся, и в уголке его глаза дрогнула тень. — Всё, что у меня есть, Бемби, когда-то принадлежало кому-то другому. Машины, студии… — он на секунду встретился с Уиллом взглядом, и тот почувствовал холодок по спине, — …люди. Но я умею делать их своими. Это дар. Они ехали на выставку современного искусства в Челси. Борис вёл его по белым залам, как по собственной мастерской, тыкая пальцем в инсталляции и полотна, обрушивая на Уилла шквал едких, блестящих комментариев. — Вот это — гениально, потому что заставляет тебя чувствовать себя идиотом, который ничего не понимает. А это — дорогая пошлость для тех, кто боится тишины. Смотри сюда, на этот мазок. Видишь, как он дрожит? Художник боялся сделать следующий. А сделал. Поэтому это — живое. Уилл забылся. Он спорил, горячился, ловил его взгляд и чувствовал, как в груди растаял тот каменный ком. Это был разговор на его языке, пусть и на чужом, провокационном диалекте. Он улыбался, жестикулировал, и где-то на полпути осознал, что флиртует. Неосознанно, отчаянно, отвечая на вызов Бориса его же монетами. Обратная дорога прошла в более спокойной, почти созерцательной тишине. Борис привёз его к тому же крыльцу. Уилл, всё ещё опьянённый искусством и этой странной близостью, выпалил, не думая, пока Борис ещё сидел за рулём с работающим двигателем: — Так это… ты меня сегодня на свидание свёл, что ли? Борис медленно повернул к нему голову. Уличный фонарь выхватывал из темноты его лицо — усталое, сосредоточенное, и только в уголках губ таилась та самая хищная, знающая ухмылка. — Свидание, Бемби, — произнёс он тихо, растягивая слова, — это когда спрашивают: «Ты свободен в пятницу?». А это… — он сделал паузу, наслаждаясь замешательством Уилла, — это выкрадывание. Совсем другая категория. Более честная. Он выключил двигатель. Тишина в салоне стала абсолютной. — Ладно, выгружайся. Тебя доставили в целости и сохранности. Уилл, оглушённый, потянулся к ручке, толкнул тяжёлую дверь и вывалился на тротуар. Холодный воздух ударил в лицо, возвращая к реальности. Когда он обернулся, Борис уже стоял у своей открытой двери, одной рукой опираясь о её верхний косяк. — Через пару дней загляни в студию, — сказал он, и его голос был чуть хриплым от вечерней усталости, но взгляд, устремлённый через крышу машины, был острым, как шило. — Покажу новую работу. Там кое-что… Борис не стал ждать ответа. Он лишь слегка оттолкнулся от косяка, скользнул обратно за руль, и чёрный силуэт машины плавно растворился в потоке ночных огней. Уилл стоял на холодном крыльце, и до него наконец дошло. Борис не игнорировал его все эти дни. Он просто ждал. Ждал, пока Уилл переварит ту первую встречу, накопит вопросы, соскучится. А потом появился — не с извинениями, а с действием. С выкрадыванием. И самое ужасное было в том, что Уилл позволил себя выкрасть. И ему это понравилось. *** Следующие дни пролетели в ритме, который Уилл сам себе задал: ранние подъёмы, долгая дорога на подработку, вечера за учебниками и холстом. Усталость была плотной и тягучей, но она заглушала тот навязчивый внутренний гул, что остался после поездки с Борисом. Для учебного проекта требовалось пять портретов знакомых. Троих он сделал быстро — Билла, Стэна, Бена. Четвёртым, мучительно естественно, стал Майк. Уилл рисовал его на скучной теоретической лекции, по памяти. Черты лица выводились сами собой, будто его рука хранила их мышечную память. С каждой линией тоска становилась острее, почти физической. Он скучал не по тому Майку, что был сейчас — молчаливому и отдалившемуся, — а по тому, что жил в его прошлом: единственному, кто когда-то смотрел на него как на главного героя его собственной истории. В один из таких дней, когда от напряжения начала ныть спина, он сдался и устроил себе перерыв. Прибежищем выбрал ту самую кофейню «Perk Up». Заказал не американо, а сладкий, почти девичий раф с лавандовым сиропом — маленький, тихий бунт против брутальности, которую ассоциировал с Борисом. И пока пил, глядя в окно на серый октябрьский свет, рука сама потянулась к блокноту для эскизов. Он начал с кудрей. Не с контура лица, а именно с них — беспорядочных, падающих на лоб, сопротивляющихся любой расчёске. Потом добавил россыпь веснушек на переносице — не милых, а скорее отметинами, как у дикого зверька. Потом — линию скулы, резкую, и взгляд. Он пытался изобразить тот хищный прищур, но вместо этого на бумаге проступил другой — задумчивый, почти уязвимый. Таким он видел Бориса на выставке, когда тот, забыв о позёрстве, замер перед одной абстракцией. Уилла занесло. Он не заметил, как закончился кофе и стемнело за окном. В блокноте лежал готовый, дышащий портрет. Это была не просто зарисовка — это был диалог, которого у них так и не состоялось вслух. На следующий день он сдал все пять работ. Профессор, разложив их перед собой, долго молчал, переходя от одного портрета к другому. Его взгляд задержался на двух последних — Майке и Борисе. — Четвёртый и пятый… — начал он, поглаживая подбородок. — Они говорят на одном эмоциональном языке, но на разных диалектах. Один — тихая, ноющая ностальгия. Прошлое, которое не отпускает. Другой… — он поднял глаза на Уилла, и в них мелькнуло не оценка, а понимание. — Другой — это напряжение настоящего. Очень смело, Байерс. Это и есть тот самый взгляд сквозь человека. Подавайте на внутренний конкурс. Одна из них должна победить. Гордый, сбитый с толку и окрылённый, Уилл после пар почти влетел в комнату к соседям, забыв постучаться. И снова застал их в моменте, который, казалось, стал их фирменным стилем. Билл лежал на кровати, уткнувшись лицом в живот Стэну, и спал тяжёлым, безмятежным сном. Стэн, прислонившись спиной к стене, одной рукой нежно, почти автоматически, водил по его волосам. В другой он держал книгу, но не читал, а просто смотрел в потолок, убаюкиваемый ровным дыханием Билла. Стэн вздрогнул, увидев Уилла в дверях. На его щеках вспыхнул румянец, но через секунду лицо озарила мягкая, виноватая улыбка. Он приложил указательный палец к губам: Тише. И в этом жесте не было стыда — лишь просьба беречь их маленькое, хрупкое уединение. Уилл улыбнулся в ответ — широко, искренне — и на цыпочках ретировался, шепнув: «Позже». Но в груди что-то сжалось, резко и неприятно, будто внутри перехватило дыхание. Это не была зависть в её злом, чёрном виде. Это была тоска — острая, беспощадная и абсолютно детская. Тоска по тому, чтобы и его кто-то так же, не задумываясь, притянул к себе. Чтобы можно было просто упасть — и быть пойманным. Чтобы чья-то рука лежала в его волосах так же естественно, как рука Стэна в волосах Билла. Он завидовал не им, а этому жесту. И от этого становилось горько и одиноко. Он тяжело вздохнул и включил свет в своей комнате. Бена, к счастью, не было. Уилл сел на стул у мольберта, взял палитру. Руки сами знали, что делать. Сначала карандашный набросок: по краям холста взошли тёмно-синие, почти чёрные ирисы — символы веры, надежды, но и муки. А в центре, из этого сумрачного сада, проступала фигура. Опять эти чёртовы кудри. Резкий профиль. Взгляд, который смотрел не на зрителя, а куда-то внутрь самого холста, в свою собственную тьму. Уилл писал с одержимостью, забыв о времени. Он не услышал, как вернулся Бен. Тот остановился на пороге, снял рюкзак и несколько секунд молча смотрел на портрет, переводил взгляд на Уилла, снова на холст. Потом тихо присвистнул. — Вау, — выдохнул он наконец, подходя ближе. — Это… мощно. Парень с характером. — Бен склонил голову набок, изучая картину. — Он тебе нравится, да? Больше чем просто как… модель? Паника, знакомая и леденящая, сжала Уилла горлом. Здесь. Сейчас. Вслух. Он начал что-то бессвязно бормотать, но Бен перебил его не словом, а жестом — твёрдо и по-дружески положив руку ему на плечо. — Уилл. Слушай. Кем бы ты ни был. Кого бы ни любил. Ты — мой друг. Это ничего не меняет. Ничего. И Уилл сломался. Слёзы, которые он копил, кажется, с самого отъезда из Хокинса, хлынули потоком — тихими, удушающими рыданиями облегчения и стыда. Бен не отходил, просто стоял рядом, пока спазмы не стихли, а потом молча протянул стакан воды. Час спустя, когда Уилл уже пришёл в себя, пришли Билл и Стэн. Увидели красные глаза и портрет на мольберте. Стэн, не говоря ни слова, сел на пол у ног Уилла и взял его за руку. — Всё в порядке, — сказал он просто. — Ты среди своих. Всё в порядке. И Уилл выдохнул. И признался. Слова давились комом, но вышли. И мир не рухнул. Наоборот, он будто впервые за долгое время встал на место. — Ох, Байерс, — Билл фыркнул, развалившись на кровати Уилла с комичным пафосом. — Да мы с Сусликом уже лет пять как цепляемся друг за друга. Расслабься. И забудь про те пьяные обнимашки — мы же в тот вечер все трое были одним большим, счастливым, пьяным комком! Вечером они заказали пиццу, устроили киносеанс. Бен осторожно спросил, не против ли они, если присоединится его девушка. На вопрос «Неужели Беверли?» он лишь загадочно улыбнулся. И когда появилась та самая Беверли — рыжая, острая на язык, с взглядом, напоминавшим Макс, Уилл почувствовал, как сердце сжалось от сладкой, знакомой боли. Они быстро нашли общий язык, и её смех звенел в комнате тем самым задорным, бесшабашным тембром, которого ему так не хватало. Позже, когда все разошлись, Уилл вышел в парк. Холодный октябрьский воздух обжёг лёгкие. Он набрал номер Макс. — Я так скучала по тебе, а ты, говнюк, даже не звонил! — прогремел в трубке её голос, и Уилл рассмеялся так, как не смеялся неделями. Они болтали час. Делились всем. Учёбой, новыми друзьями, абсурдом жизни. Макс жаловалась на Лукаса, рассказывала про Билли, который, кажется, начал исправляться. Уилл умолчал про Бориса, но рассказал про принятие друзей, про то, что у них в компании есть пара. И услышав в ответ её радостное: «Это же круто, Уилл!», почувствовал, как последний камень тревоги скатывается с души. — Приедешь на Рождество? — спросила она в конце. — Посмотрим, — ответил он, и в этот раз это не было отговоркой, а просто — незнанием. Вернувшись в комнату, он сбросил куртку и подошёл к мольберту. Лампочки гирлянды над кроватью отразились в ещё влажном лаке портрета. Борис с холста смотрел на него — не хищником, а загадкой. Составляющей частью этого нового, сложного, но принимающего мира, который Уилл, кажется, наконец начал собирать вокруг себя по кусочкам. Он накрыл холст тряпкой, погасил свет и рухнул на кровать. В темноте, под мирный гул холодильника, в груди теплилось странное, незнакомое чувство. Не просто влечение или тоска. А что-то вроде… признания. Признания в том, что его жизнь, со всей её болью, страхами и этими новыми, опасными красками, наконец-то принадлежала ему. И это было страшно. И невыносимо… правильно.