Чтобы отыскать тебя, мне пришлось заблудиться

Лань Цижэнь не удостоил племянника взглядом. Всё его внимание поглотили строки на развёрнутом свитке, выведенные тем самым прямым, не знающим колебаний почерком. Тишина в цзинши сгустилась, стала осязаемой. Она длилась так долго, что в неё начал вплетаться посторонний звук: негромкий, настойчивый шелест вековых деревьев за резными оконными рамами. — В нём нет тёмной ци, — наконец изрёк Лань Цижэнь. Слова вышли сухими и ломкими. — Это твоё окончательное суждение, Лань Ванцзи? Лань Чжань кивнул, не отводя взгляд. — Ты наблюдал яоугая, принимающего человеческий облик, путающего тропы. И не нашёл в нём зла. — строго заключил, положив отчёт на стол с тихим шелестом, — Ответь, Лань Ванцзи: что есть зло? Отсутствие скверны? Или сам поступок, что сеет смуту в душах и рушит порядок? — Он охраняет лес. Люди же боятся того, чего не понимают. — сказал твёрдо и так легко, словно та паутина, что долгими годами опутывала горло, растаяла тёплым мёдом. — Он защищает свой мир страхом, — Лань Цижэнь задумчиво погладил бороду. — по-твоему, яоугаи и лесные духи одно и то же? — Нет, дядя. Глаза, тёмные и глубокие, как колодцы в скалах, уставились на племянника. — Так ответь же, Лань Ванцзи. Если этот дух прав, охраняя лес страхом, то что охраняем мы, Гусу Лань? И кого защищаешь ты — людей от яоугаев или наоборот? Лань Ванцзи ответил не сразу. Вопрос дяди повис в воздухе цзинши, тяжёлый и неотвратимый. Он размышлял об этом всю дорогу из леса, когда переписывал правила, и даже сейчас, спустя пять лун от их последней встречи, не мог выкинуть Вэй Усяня из головы. Это не было послушанием или упражнением в красоте штриха. Обряд, в котором мёртвый шелк бумаги и горький пепел туши становились единственными союзниками. Он возводил крепость заново, выстраивал непреступную стену между ясностью своего духа и тем диким, сладким ядом хаоса, что просочился в него. Переписывая правила до глубокой усталости, Лань Чжань чувствовал спокойствие. Но этой ночью, стоило лишь предстать перед глазами образу Вэй Усяня.. Лань Чжань не сразу осознал, что видит. На тёмном фоне ночи за окном возникло пятно — густой, бархатистый мрак с двумя горящими точками. Потом вырисовались очертания: острые уши, пушистый хвост. На подоконник, нарушая всю тишину и порядок Облачных Глубин, взобрался чёрный лис. В его зубах, аккуратно, но твёрдо за шкирку, болтался испуганный, замерший в ступоре белый кролик. Время застыло. В Облачных Глубинах запрещены домашние животные, и Лань Чжань остолбенел, отказываясь верить зрению. Разум его, отточенный годами медитаций и практик, бесшумно перебирал варианты: иллюзия, проверка высших сил, дерзкое нападение яогуая прямо в сердце клана. Лис не сводил с него горящих глаз, но стоило заклинателю медленно моргнуть, не скрывая дрожащие ресницы, так лихо расхохотался. Переливчатый, беззвучный в своей сути, но отдававшийся в ушах гулом колокольчика. Лис разжал челюсти. Белый комочек шерсти с глухим «бух» шлёпнулся на пол цзинши, отряхнулся и тут же, отчаянно работая лапками, юркнул под столик. Лис, всё ещё сотрясаемый смехом, метнулся вниз — и тут же поскользнулся на инее, укрывшем выступ. Неуклюжий кувырок, отчаянный взмах хвоста, и пушистый ком шлёпнулся прямиком на стол с незаконченными свитками и открытой тушечницей. На столе воцарился хаос. Чёрные брызги украсили шерсть, идеальные столбцы иероглифов поплыли под кляксами и отпечатками лап. Ночной труд уничтожен. Лис поднял морду. Его глаза, подчёркнутые потёками туши, выражали не страх, а полнейшее, почти детское недоумение. Казалось, они смотрели в самую суть: видели ту растерянность, граничащее с тусклой вспышкой внутри Лань Чжаня. — Вэй Ин… — имя сорвалось с его губ беззвучным шёпотом, в котором сплелись угроза и абсолютное, бездонное изумление. Лис тут же оживился. Он дёрнул ухом, словно отвечая: — Ну да, а кто ещё? — и довольно тявкнул. Осторожно, с преувеличенной грацией, Вэй Усянь поднял переднюю лапу — ту, что была вымазана хуже всего, — и потянул её в сторону Лань Чжаня, оставив на рукаве белого ханьфу отпечаток. Затем, не сводя с заклинателя глаз, лис начал вылизывать свою испачканную лапу. Через три движения он скривился, явно почувствовав горький вкус туши, и выплюнул с таким отвращением, будто проглотил целую книгу правил Гусу Лань. .. Это было слишком. — Уйди, — произнёс Лань Чжань. Голос его дал глухую трещину. Лис наклонил голову набок, притворившись непонятливым. — Немедленно, — повторил Лань Чжань. В голосе струнами отозвался гнев. Каким же самонадеянным надо быть, чтобы заявиться в сердце Облачных Глубин? — Безобразно, — выдавил он сквозь зубы. Лис замер, будто уловив в привычном хаосе новое для себя. Затем сполз со стола, оставив на полированной поверхности ещё один безнадёжный отпечаток, и направился к окну с видом полноправного победителя. Его взгляд, острый и нечитаемый, скользнул от безнадёжно испорченных свитков к неподвижной фигуре Лань Чжаня, а затем — к кролику. Звонко рассмеявшись, он прыгнул на подоконник и растворился в ночи. Лань Чжань скользил взглядом по испорченным свиткам, чёрным кляксам на безупречном белом рукаве, кролике, бесцеремонно обнюхивающему его колено. И где-то в самой глубине, под толщей недоумения и праведного возмущения, шевельнулось острое, унизительное осознание: он потерпел поражение в этой абсурдности. И поспешил следом, покидая цзинши. Вопреки правилам и звону колоколу, означающим сон. .. И сейчас, стоя перед дядей, ловя сквозь оконную раму лучи солнца, наконец ответил: — Защищаю тех, о ком молчат правила.