Чтобы отыскать тебя, мне пришлось заблудиться

В сокрытой от мира чаще, где столетние клёны сплетали свод, а водопад бился в каменное ложе, жил хули-цзин. Смех его, сказывали, был подобен переливчатому звону нефритовых подвесок, а в глубине зрачков тлело неистовое пламя: обещание погибели. Люди из деревни у подножья, грея кости у огня, величали его не иначе как Старейшиной Илин. По легендам, Старейшина Илин жил на широкую ногу, и своим бытом доволен безмерно. Уставших путников, сбившихся с пути в бесконечных чащобах, он безжалостно грабил, а тела отдавал на растерзание озлобленным духам гор. Сам же забирал себе золотые монеты и редкие книги, пополняя бездонную библиотеку там, где не обнаружишь свет, не почувствуешь тепла. Но духи леса знали: своенравен был этот хули-цзин, но зла не держал. Любил путать дороги, но лишь затем, чтобы жадные охотники не тревожили оленье стадо у водопоя. Ночью, стоило луне осветить тропу, играл он на своей излюбленной флейте, но не чтобы вселить ужас, а чтобы наполнить лес сном. Его музыка укачивала беспокойных, усмиряла злых и заставляла волков выть не от голода, а от тоски по чему-то прекрасному и недостижимому. А если он и шалил, то только с теми, кто этого заслуживал. С хвастунами, которые силу свою на показ выставляли, или с бродягами, кто грабил проезжих купцов. Вот их-то лис любил в дебри загнать, кружить до изнеможения, а наутро вывести обратно к людям: без обуви, в грязи, да ещё и с поникшей головой. А сам в это время прятался в кустах и смеялся — весело и звонко, но в людских ушах — сокрушительно озлобленно. Не в силах больше терпеть тревогу в сердце, староста отправил письмо ближайшему ордену заклинателей — Гусу Лань. Воздух в Облачных Глубинах был чистым и ледяным, словно первое утреннее дыхание зимы. Алые и жёлтые листья, словно не желая нарушить тишину, шелестели меньше. И в эту хрустальную неподвижность пришло тревожное послание.