Рыжий ворон

      Натаниэль рефлекторно повернул голову на скрип тяжёлой двери и замер. Рико несильно-то изменился: такой же мелкий, невысокий, личико миловидное, с резкими, почти кукольными чертами, только взгляд чёрных глаз убийственно-смертельный, пустой и всевидящий, как у старой иконы, и тело за годы тренировок стало крепче, собраннее, словно тугой стальной пружиной. На левой скуле чёрным бархатом сияла чёткая татуировка римской единицы. Натаниэль снова невольно задался вопросом, помнит ли его здешний "Король", скользит ли за этим ледяным взглядом хоть тень воспоминаний о зелёном поле детства.       Рико с ходу уставился чёрными, бездонными глазами на новичка, и Натаниэль невольно поджал губы — его пробрала ледяная, противная дрожь по спине, но он постарался сохранить лицо, вцепившись взглядом в складку на простыне, и не подать вида. Взгляд у Рико был пустой и какой-то слегка безумный, хотя внешне он выглядел спокойно, почти отстранённо.       — Капитан...       Нат зыркнул в сторону Жана, ищущим, растерянным взглядом. Что с ним сделалось? Он тут же весь ужасно сжался, съёжился, и его внушительный рост куда-то бесследно ушёл, словно парень пытался стать меньше, незаметнее. Жан сгорбил широкие плечи, нервно теребя перебинтованные, узловатые пальцы рук, опустил и отвёл взгляд куда-то в пол возле ног Рико, как побитая, виноватая собака. Ещё один плохой знак, когда такой здоровяк так жмётся, почти растворяется в воздухе перед этим невысоким, хрупким на вид японцем…       Рико не стал его слушать. Жан хотел отчитаться, открыл рот, но Рико стрелой метнулся через всю комнату — лёгкое, стремительное движение хищника — в сторону Натаниэля. Жан не мешал ему, посторонился так резко, что плечом шаркнул по шершавой стене, так что уже через пару секунд Рико оказался рядом, от него пахло холодным металлом, крахмалом и чем-то едким, лекарственным. Нат не успел переработать информацию и понять, что происходит, как сильная, цепкая рука вцепилась в складку его футболки, и он уже летит с кровати на пол, описав короткую, нелепую дугу. Тело отозвалось тупой, оглушающей болью везде и сразу, старые синяки заныли свежей, злой мукой. Натаниэль взвыл, на секунду в глазах потемнело, поплыли пурпурные круги. Он перекатился на бок, собираясь то ли сесть, то ли встать, но Рико мгновенно пресёк это мощным, точным пинком в уже разбитый живот. Из легких словно весь воздух вышел разом, с хриплым, болезненным всхлипом. Натаниэль задрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, сжался в тугой, жалкий комок, обнимая место удара, и ткнулся лбом в ледяной, пыльный, каменный пол, шумно выдохнув остатки воздуха. Голова закружилась, нёбо наполнилось привкусом меди, и он сквозь боль и нарастающий, высокий шум в ушах разобрал ровный, строгий, лишённый всяких эмоций властный тон Мориямы:       – Знал бы ты, сколько проблем мне доставил твой блядский побег, Веснински.       Натаниэль промолчал, стиснув зубы так, что на скулах выступили желваки. Он хотел как-нибудь огрызнуться, выплюнуть в него всю свою боль и ярость, но не было на это ни сил, ни воздуха, только жгучее, унизительное бессилие, подступавшее комком к горлу. Рико обошёл его по кругу медленно, не торопясь, словно осматривая вещь, но больше не тронул, и хмуро, через плечо, оглянулся на Жана, застывшего у стены.       – Смой с его волос всю дрянь. До тренировки как раз есть время. Встретимся в раздевалке.       И Рико ушёл. Так же быстро и внезапно, как и пришёл, растворившись за дверью, не оставив после себя ничего, кроме ледяного сжатия в воздухе и гула в ушах. Натаниэль сидел на полу, наверное, ещё несколько минут, прислушиваясь к стуку собственного сердца в висках и смотря в одну точку перед собой, где в щели между плитами лежала серая пыль. Жан его не дёргал, милостиво давая ему отдышаться, отойти от шока и примириться с новой, беспросветной реальностью, висящей в комнате тяжёлым, удушливым покрывалом.       – Он стал… Злее… – хрипло, почти шёпотом заметил Нат спустя долгое, гнетущее молчание, так и не отрывая взгляда от пола. Жан лишь устало, безнадёжно вздохнул, и этот звук был красноречивее любых слов. Он знал Рико меньше, чем Кевин или Натаниэль, да и меньше, чем большинство других Воронов, но достаточно, чтобы понять: злость — слишком простое, человеческое чувство для того, что пряталось за маской Короля.       – Вставай… У нас есть пара часов. Ты слышал, чего он хочет. — голос Жана был плоским, безжизненным, как будто он зачитывал инструкцию.       – Я зато не хочу. Я буду кусаться и пинаться, — ответил Натаниэль без особого энтузиазма, с горькой, самобичующей иронией в голосе, понимая всю беспомощность этой детской угрозы. Он не хотел становиться похожим на отца... Но это никого не волновало кроме него самого.       Видимо, Жан прекрасно понял, что ничего он ему не сделает, поэтому подошёл ближе, и его тень упала на Натаниэля. Он помог ему подняться на ноги, подхватив крепко, но осторожно под локоть, чувствуя, как тот весь дрожит от напряжения и боли.       – Пойдём, напарник. Не сопротивляйся, вот мой тебе совет. Чем быстрее ты смиришься, тем легче будет, — спокойно, почти апатично пояснил Жан, и они, как два каторжника, связанные одной цепью, вышли из тесной, давящей комнаты, чтобы уйти в длинный, пропахший хлоркой и сыростью коридор, ведущий к общему туалету.       Жан и Натаниэль брели через длинный, безрадостный коридор. Стены, выкрашенные в грязно-серый цвет до середины и тёмно-красный или совсем чёрный выше, казалось, сходились над ними, давя низким потолком. Под ногами было твёрдо и холодно — каменный и бетонный пол совсем не грел. Из-под редких, тёмных плинтусов тянуло сыростью и плесенью – хотя здание казалось, и по сути было, почти что новым, не тронутым временем; эта общая атмосфера уныния и отчаяния наполняла коридоры. Редкие лампы дневного света, закрытые решётками, мерцали и гудели, отбрасывая на лица резкие, болезненные тени. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте этого места, похожего больше на больничный или тюремный корпус, чем на спортивную академию. Натаниэль шёл, пошатываясь, опираясь на стену шершавой ладонью; холод штукатурки проникал сквозь кожу, будя озноб. Он чувствовал себя призраком, затерянным в бесконечном лабиринте, где за каждым поворотом могла подстерегать новая беда.       Общие душевые встретили их ледяным, влажным дыханием. Пространство было обшито кафелем – чёрным, безжизненным мрачным, как и всё в этом месте. Здесь преобладали чёрные, серые и красные цвета. От них тошнило, рябило в глазах. Красная плитка или красные полосы краски на стенах пятнами плыли перед глазами, словно кровь из старых ран. В воздухе висел стойкий, едкий запах хлорки, сырости и чего-то затхлого, гнилостного — может, забитых стоков, может, вечной промозглости, въевшейся в самый камень. А может дело было всё в том же ощущении бесконечного отчаяния и ужаса, от чего становилось плохо физически и хотелось убежать и спрятаться. Рядом с раковинами, в гладком, новом и начисто вымытом зеркале, отражались их бледные, измождённые лица. Свет здесь был чуть ярче, но от этого всё выглядело ещё более убогим и обнажённым. Натаниэль краем глаза обвёл унылые ванные комнаты.       – Да уж... – буркнул Нат под нос. Он взглянул на Жана через зеркало, ловя его взгляд. – Дурно тут у вас, будто люди дохнут каждый день. Хотя вроде всё новое. – вслух размышлял новичок. Жан лишь коротко хмыкнул, закатив глаза.       – Серьёзно, – проворчал Натаниэль, хмуря брови, а потом изогнув одну из них. – Как тут можно жить или хотя бы мыться? У меня мурашки по телу, хотя я ночевал в самых разных, дешёвых и ужасных отелях! А Университет Эдгара Аллана ведь считается престижным и дорогим...       Жан, не говоря ни слова, принялся за работу с видом человека, выполняющего священный, пусть и отвратительный, ритуал. Он достал из тумбы под раковиной целый арсенал бутылок и тюбиков — дорогое, жёсткое мыло, какой-то технический шампунь с резким химическим запахом, даже порошок. Его руки, сильные и жилистые, двигались методично, но в пальцах читалась лёгкая, едва уловимая дрожь — не от усталости, а от того самого внутреннего напряжения, страха перед возможной ошибкой.       Натаниэль стоял, покорно склонив голову под струёй чуть тёплой воды, чувствуя, как всё его тело ноет и протестует. Он так долго и тщательно скрывался половину своей жизни, меняя города и имена, что всевозможная краска — тёмно-каштановая, чёрная, пепельная — въелась в волосы, стала частью его маски. Теперь эта маска таяла под напором жёсткой химии и таких же жёстких, настойчивых движений Жана.       Сам Натаниэль сомневался, что это вообще возможно вымыть. Казалось, этот искусственный цвет — часть его кожи, его проклятия.       Но Жан мыл. С упрямой, почти звериной покорностью. Он втирал пену, смывал, снова втирал, его пальцы массировали кожу головы, сдирая с неё не только краску, но и последние следы иллюзий (и возможно иногда чёртовы частички кожи). Натаниэль уже понял по его реакции на Рико, что Король Воронов ошибок не прощает. А это значило, что Жан даже не смел думать о провале их маленькой, унизительной миссии. Цена провала была слишком конкретна и ощутима — она была в синяках на лице Натаниэля, в дрожи в собственных руках, в ледяном взгляде, который мог вернуться в любую секунду. Это был страх не просто наказания, а срыва хрупкого, шаткого порядка, в котором Жану удавалось существовать.       И, удивительно, в итоге он всё же отмыл. Грязно-коричневая, мутная вода сменилась на прозрачную, а с волос Натаниэля, тяжёлых от влаги, стекали уже чистые капли. Он медленно поднял голову и посмотрел в зеркало. И замер. Некогда тёмные, ничем не примечательные волосы исчезли. Из-под слоя смытой лжи проступил его истинный цвет — яркий, медный, огненный рыжий. Цвет, который он ненавидел. Цвет, который был как клеймо, как вывеска. Он уныло, почти с отвращением смотрел на своё отражение. И в зеркале ему уставилось не его лицо, а лицо отца. Его волосы и его глаза — те самые голубые, холодные, как морская глубина в пасмурный день, глаза Мясника. Сходство было пугающим, физически тошнотворным. Сердце Натаниэля упало, сжалось в ледяной ком. Его тошнило от этого вида, от этого неопровержимого доказательства родства, от которого он бежал, которое он пытался смыть, выжечь из памяти. Жан наблюдал за ним искоса, не говоря ни слова. Выполнив своё дело, он выглядел довольным и спокойным, медленно убирая каждый пузырёк и коробочку ровно туда, откуда достал.       Натаниэль тем временем сглотнул ком горечи в горле, зажмурился на мгновение, силой воли отгоняя и подступающую тошноту, и призрак отца в зеркале. Потом медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, принялся умываться сам. Он тёр лицо ладонями, втирая в кожу холодную воду, пытаясь смыть с себя не грязь, а это пронзительное, жгучее чувство — смесь стыда, страха и острой ненависти к самому себе, к этой крови, к этим чертам.       Жан терпеливо ждал, прислонившись к кафельной стене. Он смотрел не на Натаниэля, а куда-то в пространство над его головой, дав парню эту минуту слабости, эту тщетную попытку отмыться от самого себя. Его собственное лицо в отражении было каменным, усталым маской, но в уголках глаз читалось тяжёлое, молчаливое понимание. Он ждал, потому что знал — после этого ритуала очищения начиналось настоящее, и для него, и для этого рыжеволосого мальчишки с глазами своего отца, в чьей судьбе он теперь был намертво, опасно связан.       

***

             Они возились достаточно долго, так что до тренировки, на которой Рико их так неумолимо хотел видеть, оставалось совсем немного — время сжалось, как пружина, готовая выстрелить. Жан решил, что смысла возвращаться в унылую каморку-комнату нет, и он повёл Натаниэля по длинным, безжалостным коридорам Эвермора. Стены здесь были выкрашены в мрачные, давящие цвета: чёрный снизу и кроваво-красный сверху, создавая иллюзию, будто идешь по раскаленному угольному туннелю. Свет от редких, тусклых светильников, заключенных в чугунные решетки, отбрасывал на пол длинные, искаженные тени, превращая их самих в движущиеся пятна мрака.       Жан монотонно, как автомат, показывал самые нужные маршруты. Его голос звучал глухо, эхом отражаясь от голых стен: столовая (её дверь пахла пригорелым маслом и тушёной капустой), душевые и туалет (идти было так далеко, что они повторили маршрут по холодному, скользкому полу, чтобы Натаниэль запомнил каждый поворот, каждый скол на плинтусе и бетонно-каменном полу), их комната с красным номерами "03/04", выцарапанными на чёрной табличке, и, наконец, тяжелая двустворчатая дверь, ведущая к раздевалкам и корту. Пока что это было всё, что нужно, самое основное для выживания в первые сутки. Жан объяснил, скупо и без эмоций, что в медицинский кабинет, пропахший йодом и страхом, и к Хозяину они ходят только в случаях реальной, неотвратимой необходимости, так что прямо сейчас учить извилистые маршруты до этих мест нет даже смысла — только лишний раз память нагружать, а мозг и без того был забит до отказа тревогой и болью.       Натаниэль вёл себя заметно тише после того, как его истинный, огненный цвет волос был выставлен напоказ, хотя дело было, конечно, не только в этом. Он чувствовал себя обнажённым, лишенным последней маскировки. Он хмуро, исподлобья присматривался к округе: к потрескавшейся штукатурке, к грязным отпечаткам на стенах, к самому Жану, чья спина перед ним казалась напряженной и негибкой. Его взгляд скользил по редким Воронам, которых они успели мельком увидеть — угловатым, закаленным фигурам, чьи взгляды ощущались на спине как прикосновение холодного лезвия. Мозг Натаниэля судорожно, с лихорадочной скоростью анализировал, прокручивал варианты. Его врожденный талант был в живучести, в цепкой, животной адаптации. Он быстро приспосабливался, как сорная трава, пробивающаяся сквозь асфальт, и его острый, гибкий ум был его главным оружием. Раз он здесь, в этом жестоком и мрачном каменном мешке, стоило быть внимательным, как зверь на новой территории, чтобы уловить законы стаи, понять, какая тактика выживания здесь будет эффективной. А ещё, в глубине души, теплилась осторожная, почти безумная мысль — присмотреться к Рико повнимательнее. Как знать, может, в том хмуром японце ещё остались осколки того мальчишки с поля? Может, они найдут хоть немного общего языка? Или хотя бы подобие хрупкого, шаткого нейтралитета... Конфликтовать здесь с кем-либо, особенно с ним, было не просто невыгодно — это было действие самоубийственное, чреватое немедленной и болезненной расплатой. Это было ясно, как день, очевидно по тому, как вели себя Вороны и, особенно, Жан. Рико был непредсказуем и опасен, поэтому с ним придётся как-то мириться, если Натаниэль не придумает ничего лучше. Но пока что он отложил свои размышления на этот счёт до лучших времён. Стоило включить и выкрутить свою внимательность на максимум.       – Вороны будут меня доставать? – решил сразу, без предисловий, напрямую спросить Натаниэль, когда они подходили к массивным, тёмным дверям раздевалок. Его голос прозвучал негромко, но чётко, нарушая гнетущую тишину коридора.       – Я не уверен, — отозвался Жан после паузы, не оборачиваясь. — Вполне могут. И это будет... Неприятно. Но по первости вряд ли. Если только этого не захочет Рико. Пока будут просто приглядываться. — Его слова повисли в воздухе, не неся ни утешения, ни определённости.       – Вороны ведь своих не клюют... — хмуря рыжие брови, буркнул Натаниэль скорее себе под нос, пытаясь примерить на себя эту дикую, чуждую логику стаи.       – Мы не птицы, мы игроки экси, — резко, почти сердито проворчал Жан и затих, будто сказал лишнее. Они замерли перед дверью. Жан, тяжело вздохнув, осмотрелся пустым, усталым взглядом по сторонам, словно проверяя, не следят ли за ними, и положил ладонь на холодную металлическую ручку, собираясь войти в новое пространство, полное звуков, запахов и чужих глаз.       – А тебя Вороны доставали? – с внезапным, острым любопытством решил уточнить Натаниэль, чувствуя, как от этого вопроса зависит что-то важное.       Жан на мгновение замер, словно в него ударили слабым током. В его голове быстрым, болезненным калейдоскопом пролетели обрывочные воспоминания: насмешливые взгляды в раздевалке, подставные подножки на корте, тихие угрозы, прошёптанные за спиной, собственные сжатые кулаки и вкус крови на губах. Как будто кто-то поспешно, грубо прокрутил ленту с фотографиями всех унижений и вспышек ярости. Жан поджал тонкие, бледные губы в жёсткую ниточку и с такой силой сжал дверную ручку, что костяшки его пальцев побелели, а в суставах едва слышно хрустнуло от напряжения.       — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло, сдавленно, как признание. И, после секундной паузы, наполненной гулкой тишиной коридора, добавил, глядя куда-то сквозь дверь:       — И я их тоже.       Это "тоже" повисло в воздухе тяжёлым, многозначительным грузом, открывая завесу над целой историей борьбы, боли и медленного, мучительного превращения в часть этого жестокого механизма. Натаниэль чуть удивлённо изогнул брови, но решил пока повременить с более подробными расспросами своего напарничка. Жан среди Воронов и сам был не менее интересной и странной загадочной тёмной лошадкой. Нат не сомневался, что Жан скрывает богатую историю пребывания в этом месте, однако вряд ли он захочет делиться таким сокровенным столь быстро, учитывая, что Натаниэль может навалить им обоим проблем или незнанием, как быть и что делать, или своим буйным характером, который Натаниэль был пока что не готов усмирять полностью. Так что стоило присмотреться к Моро молча. А потом, когда их отношения станут крепче, может быть они и смогут быть друг с другом более открытыми, чем есть сейчас.       Они вошли в раздевалку, и лёгкий, приглушённый гул переговоров, смешанный со звоном металлических защёлок и шелестом ткани, поглотил их. Воздух был густым и влажным, пах потом, старым деревом, дешёвым дезодорантом и чем-то ещё — резким, спортивным, агрессивным. Вороны разговаривали тихо, отрывисто и, как оказалось, только по делу — о спортивной форме, о приёмах в экси, изредка, сквозь зубы, об учёбе, хотя Натаниэль уже уловил, что всё своё свободное время и силы здешние спортсмены без остатка отдают тренировкам, а не университету и экзаменам.       Жан нервно, быстрым взглядом хищной птицы, оббежал раздевалку, выискивая потенциальные угрозы в полумраке под высокими, закопчёнными потолками. Он словно волновался, что к ним прямо здесь и сейчас пристанут, однако этого не случилось. Вместо прямого нападения их встретило иное оружие — пристальные, прожигающие взгляды. Десятки глаз скользнули по ним, задерживаясь особенно на рыжей, яркой голове Натаниэля. Он бросался в глаза, как вспышка пламени среди мрачных, глухих пятен — чёрной спортивной формы и тёмных, почти без исключения, волос Воронов, которые все были шатенами, брюнетами или иссиня-черными. Натаниэль повертел головой, мысленно гадая, все ли здесь игроки от природы были такими тёмными или это результат негласного приказа, единообразия стаи. И если так, почему тогда с него, с рыжего, Рико велел всю краску смыть, обнажив истинный цвет? Теперь он выделялся огненной, кричащей кляксой среди этого черноголового, мрачного состава, будто специально помеченный, выставленный на показ.       Жан слегка, но ощутимо толкнул Ната в спину, подгоняя, стремясь быстрее пройти это пространство, наполненное тишиной, прерываемой лишь шёпотом и звуком замков и шелеста тканей. Он достаточно быстро нашёл среди высоких, мускулистых фигур компактную, но властную фигуру Рико, стоявшую у дальнего ряда шкафчиков, и повёл новичка прямо в его сторону. Веснински был этому не рад, и совсем не скрывал своего недовольства — оно читалось в каждом напряжённом мускуле его лица, в жёсткой линии сжатых губ, — но пока что, стиснув зубы, не сопротивлялся, следуя за Жаном, как за щитом.       Рико, обернувшись в их сторону движением более ленивым и снисходительным, чем при первой, яростной встрече, сузил свои миндалевидные глаза так, что они стали похожи на две чёрные, блестящие щёлочки, лишённые всякого выражения. Он заинтересованно, с холодным любопытством оглядел рыжие, всё ещё слегка влажные кудри, сверкающие под тусклым светом, а потом, без тени зазрения совести, вцепился в них длинными, цепкими пальцами и пододвинул Натаниэля к себе ближе, полностью потеряв интерес к разложенной перед ним спортивной форме. Жан, стоя рядом, нервно перебирал пальцы рук, будто отсчитывая секунды до взрыва. Он весь был как на иголках, каждый мускул напряжён, но рот оставался плотно сжатым — не смел раскрыть. А Рико с педантичной, почти клинической тщательностью осматривал вымытые волосы, пробегая взглядом по корням, прядям, как будто проверяя качество работы или ища скрытые следы обмана. Натаниэль, поджав губы до побеления, весь изшипелся от унижения и ярости. Он стоял, сгорбившись, хмуро рычал себе под нос и скалил зубы, но не вырывался, пока холодные пальцы Мориямы касались его головы, а тот безразличным взглядом изучал его, делая вид, что совершенно не замечает бурлящего раздражения новичка.       — Хорошо, — наконец отозвался Морияма коротко, выпустив из пальцев пучок рыжих волос, будто отпуская ненужный предмет. Натаниэль хмуро, с отвращением выпрямился, потирая ладонью многострадальную, теперь ещё и слегка побаливающую голову, а Жан неслышно, всем телом выдохнул, и только сейчас позволил плечам опуститься на сантиметр, ненадолго выпустив из себя часть сковывающего напряжения. Рико одобрил его работу, значит всё хорошо, и можно лишнее время пожить в спокойствии хотя бы немного.       – Зачем ты сказал смыть? – проворчал непонимающе Натаниэль, заглядывая Рико прямо в чёрные, непроницаемые глаза. Нат молча, резким движением, указал большим пальцем себе за спину, намекая на контраст, на то, что он теперь один такой яркий, словно сигнальный флаг, среди всех остальных сокомандников. Рико лишь фыркнул, презрительно вздёрнув острый подбородок, и невозмутимо отозвался, его голос был ровным, как поверхность льда:       — Чтобы помнил своё место. Ты сын Натана Веснински, Мясника, и у тебя, как и у твоего папаши, есть хозяин. Тебе полезно об этом напоминать.       – Да ну? — Натаниэль сощурил свои голубые, теперь вспыхнувшие огнём глаза и раздражённо, слышно скрипнул зубами. Жан, стоя сбоку, сделал едва уловимое, отчаянное движение рукой, быстро проведя пальцем по горлу в немом призыве к молчанию. Натаниэль или не заметил этого жеста в своём запале, или намеренно, с вызовом, проигнорировал. – И кто же этот великий хозяин?       – Не строй из себя дурака, — огрызнулся Рико, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, опасная прожилка нетерпения. Он молча, не глядя, указал длинным пальцем на себя, а затем плавно, со спокойной уверенностью, отвернулся, снова погрузившись в процесс переодевания, будто только что закрыл незначительную, досадную помеху. Натаниэль шумно, с силой втянул воздух носом. Такой поворот событий, эта безоговорочная самоназначенность, его совершенно не устраивала. Жан, наблюдая эту немую сцену, страдающе закатил глаза к потолку, украшенному паутиной трещин, и поджал губы, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.       – Натаниэль... Молчи. — едва-едва, лишь шевеля губами, с отчаянной мольбой прошептал он, но Нат снова проигнорировал его, на этот раз совершенно точно намеренно, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к осторожности.       – У меня нет хозяина! — глухо, но в то же время с упрямой, юношеской самоуверенностью отозвался Натаниэль на слова Рико спустя пару секунд тяжёлого, густого молчания. Вокруг, будто почуяв напряжение, притихли и Вороны — они теперь уже не скрывали своего любопытства, открыто косились в их сторону, замирая с полотенцами и формой в руках. Рико, чуть хмуря тонкие, аккуратные брови, бросил на Ната через плечо один, быстрый, раздражённый и обещающий взгляд, в котором промелькнула тень чего-то холодного и неторопливого, как расчет палача. Натаниэль, чувствуя на себе вес всех этих взглядов, инстинктивно выпрямился во весь рост и сложил руки на груди в защитной, вызывающей позе. – Я не собака, чтобы хозяина иметь.       – ... Ты играешь под номером четыре. Шкафчики подписаны. Надеюсь, найдёшь нужное число сам? Или мне ещё и командам учить тебя, как открывать дверцу? — сухо, без повышения тона, бросил Рико, демонстративно теряя к Натаниэлю всякий интерес, его голос звучал так, будто он комментировал погоду. Жан, стоя в двух шагах, нервно менялся в лице — от мертвенной бледности его щёк переходил к болезненным розовым пятнам. А Натаниэль, набычившись, с лицом, окаменевшим от гнева и унижения, ещё немного молча постояв за спиной внешне спокойного Рико, резко развернулся на пятках и хмуро, скрипнув кроссовками по бетонному полу, пошагал искать свой шкафчик, чувствуя, как десятки недобрых глаз провожают его огненную голову. Жан, помедлив, нерешительно постоял рядом. Рико даже не взглянул в его сторону – только коротко отмахнулся. Жест не был раздражённым, но таким, будто Рико отмахивался от назойливой мухи. И значил усталое "да-да, ты всё ещё присматриваешь за ним, вали". Жан не посмел раздражать Короля своим присутствием и поспешил тут же за Натаниэлем.       Нат уже стоял у своего шкафчика — узкого, металлического, с выщербленной чёрной дверцей, на которой ровно висела красная табличка с цифрой 4, — и с нотами глубокого неприятия и ледяного презрения разглядывал свою новую форму. Она висела на крючке, безжизненная и чуждая: чёрно-красные джерси и шорты, с выведенными на спине и груди фамилией и именем, которые он ненавидел всей душой — "Веснински". Буквы казались ему шрамом, клеймом, которое теперь будет кричать о нём на каждом шагу. Натаниэль тяжело, сдавленно вздохнул, ощущая, как ком подкатывает к горлу, и принялся медленно, почти ритуально раздеваться, словно каждое движение — снятие потрёпанной футболки, расшнуровывание ботинок — требовало от него невероятных душевных усилий, было шагом в новую, нежеланную реальность. Он, превозмогая себя, оголился. Его тело было покрыто уродливыми шрамами, и Вороны, пусть совершенно нормально к этому относились, сами целиком и полностью исписанные шрамами не менее глубокими, с любопытством уставились в его сторону. Нат чувствовал их липкие взгляды. Он краем глаза скользнул в раздевалку, и заметил, что даже Рико приглядывается к нему издалека.       Жан опустился рядом, на скамью, с глухим стуком. Их шкафчики, как и их судьбы, оказались рядом — его номер 3 соседствовал с 4. Пространство между ними было узким, тесным, заполненным тяжёлым молчанием и запахом чужого пота. Жан тоже уставился на Натаниэля, но его взгляд не казался таким тяжёлым. Натаниэль поспешил натянуть на себя форму и скрыть тело за тканью, поэтому Моро тут же поднял глаза к хмурому лицу новичка, но почти сразу увёл взгляд в сторону.       — Слушай... Я ведь тебе говорил, — буркнул Жан глухо, не глядя на напарника, уставившись в щели между кафельными плитками на полу. Его голос был низким, сдавленным, полным безнадёжного предостережения. — Веди себя тише воды, ниже травы. И не переговаривайся. Ты создашь нам проблемы, которые я... Которые мы не переживём. — В последних словах прозвучала невысказанная, но чёткая угроза: я не собираюсь из-за тебя страдать.       Нат слушал, не меняясь в лице, лишь уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, горькой усмешке. Он завязывал шнурки на кроссовках, будто сосредоточив на этом всё своё внимание.       – С Рико спорить нельзя. Это негласное правило. Оно важнее всех писаных. Он твой лидер, капитан, Король, хочешь ты или нет! — Жан выдохнул это сквозь зубы, и его пальцы, поправляющие края формы, слегка дрожали.       – Да, а ещё хозяин? — остро, с ядовитой иронией отозвался Натаниэль, резко оглянувшись на Жана. Его голубые глаза в полумраке раздевалки вспыхнули холодным, злым огнём. Жан открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у него в горле, и он лишь беззвучно пошевелил губами, прежде чем отвернуться. Натаниэль фыркнул — коротким, презрительным звуком.       – Я не собираюсь терпеть его капризы. Как будто он Бог всемогущий.       — Натаниэль, ты действительно не понимаешь, что это за место... — устало, с безысходной покорностью протянул Жан, потирая ладонью лицо. — Ты не видишь стен вокруг. Если хочешь выжить, не сломаться... Просто будь более... Смиренным. Терпеливым. Проглоти свою гордость, она здесь роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она действительно опасна в этом месте...       Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, нарушаемая только отдалёнными звуками из душевых и звяканьем замков. Натаниэль смотрел в пространство перед собой, его взгляд был остекленевшим, устремлённым внутрь, в бурлящий котёл собственных мыслей.       – ... Это тяжело, Жан, — наконец выдохнул он, и голос его потерял былую едкость, став почти что признанием. — Очень тяжело. Но я... Попробую.       Он ответил почти честно. Почти — потому что в глубине души очень сомневался, что из этой попытки выйдет что-то хоть сколько-нибудь дельное. Его натура, буйная и своевольная, уже готовилась к сопротивлению, сжималась в тугой, непокорный узел. Но Жана, искавшего хоть какую-то соломинку в этом море безнадёжности, устроил и такой, хрупкий, ненадёжный ответ. Он лишь молча, коротко кивнул, не выражая ни надежды, ни одобрения, и начал переодеваться рядом с Натаниэлем, его движения были отточенными, быстрыми, привычными. Он старался игнорировать всё те же колючие, любопытные взгляды Воронов, скользившие в их сторону из-за полуоткрытых дверок шкафчиков и из углов раздевалки, но его спина оставалась неестественно прямой, а плечи — напряжёнными, будто он постоянно ожидал удара.       – Значит... Вороны друг другу не помогают? – подал голос Натаниэль снова, его слова прозвучали в густом, влажном воздухе раздевалки, пока они застёгивали последние молнии и поправляли манжеты на запястьях. Жан, наклонившись над своими чёрно-красными кроссовками с потёртыми носками, коротко, сухо хмыкнул в ответ, не отрываясь от шнурков.       – Нет. Парная система — поэтому Вороны привыкли "дружить парами". Косячит один — косячит второй. Побеждает один – побеждает второй. Невыгодно подставлять своего напарника, это себе дороже. — его голос звучал монотонно, как заученная инструкция по технике безопасности в аду. — Но в остальном... мы просто не мешаем друг другу. Каждый сам за себя и за своего. Так что не лезь к другим, не предлагай помощь, не проси её — им это не понравится. — сразу же, с налётом усталого предостережения, добавил Жан. Натаниэль закатил глаза.       – Ну конечно, солидарность в лучших традициях, — пробормотал он с горькой иронией.       — Я не шучу. Справься хоть с этим, — буркнул Моро резко и встал со скамьи, деревянная доска под ним жалобно скрипнула. Он потянулся, и в его движении читалась не столько разминка, сколько попытка сбросить с себя тяжесть этого разговора. — Я не хочу, чтобы ты сделал нас врагами ещё и для всей чёртовой команды... — проворчал он уже почти шёпотом, бросая быстрый, осторожный взгляд по сторонам, не прислушивается ли кто.       — Просто у вас тут всё... До жути странно... — Натаниэль сощурился, понизив голос до интимного, заговорщического шёпота, но в его глазах горел не страх, а скорее аналитический, опасный интерес. — Не пойму, в чём проблема и зачем страдать? Возьмите все вместе и... Отпинайте этого Рико... Он тут вроде как главный? — Натаниэль вскинул рыжую бровь, выражая наигранное, вызывающее недоумение. Жан, который делал уже первые шаги к выходу, чуть не снёс его с ног, когда рывком, с лицом, искажённым внезапным ужасом, обернулся к рыжей макушке.       – Натаниэль! — вырвался у него сдавленный, хриплый шёпот, больше похожий на стон. Его глаза расширились, в них мелькнула чистая, животная паника. – Ты с ума сошёл?! Здесь, сейчас, такое говорить?!       – А что? — Натаниэль не отступал, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он склонил голову набок, будто разглядывая редкий, опасный экспонат. — Я видел твою реакцию на него. Ты так трясёшься, будто от холода... Что он с тобой делал, Жан? Почему ты так реагируешь?       Жан задохнулся — резко, как будто ему в солнечное сплетение ударили. Воздух словно вырвался из его лёгких, оставив лишь ледяную пустоту. Он открыл рот, готовый выплеснуть поток ярости или отчаяния, но в итоге не вымолвил ни слова. Вместо этого он зажмурился, тяжело, с присвистом вздохнул носом, провёл ладонями по лицу, будто стирая с него маску, и потёр виски кончиками пальцев, где уже проступала влага от холодного пота. И только потом, когда его дыхание немного выровнялось, он заговорил уже спокойнее, но в этой неестественной ровности сквозила глубокая, уставшая безнадёжность:       — Натаниэль... Рико — наш капитан. И мы его слушаемся. Это аксиома. Вороны никогда, ты слышишь, никогда не пойдут против своего Короля! Он... Даёт нам жизнь здесь. Или отнимает её. По своей воле.       – Так... — протянул Натаниэль медленно, и его каменное, непроницаемое лицо наконец дрогнуло, сменившись на миг искренним, леденящим недоумением. — А вот теперь это звучит по-настоящему страшно. Как какой-то мрачный культ. Не спорт, а секта.       – Чем быстрее ты примешь эту правду, чем раньше она перестанет тебя удивлять, — лишь тихо, устало шепнул Жан, обрывая разговор, — тем лучше для тебя... Для нас. Идём.       Он резко развернулся, больше не глядя на Натаниэля, и зашагал к выходу из раздевалки, его плечи были напряжены, а шаги — жёсткими и отрывистыми. Натаниэль, всё ещё переваривая услышанное, с отсутствующим видом и без тени прежнего дерзкого энтузиазма, безвольно поплёлся за ним, его рыжие волосы казались единственным ярким пятном в этом потоке мрачных, покорных теней, направляющихся на тренировку.