Конец- всегда начало

Белый свет не просто ослеплял — он вгрызался в сетчатку, как раскаленное хирургическое лезвие. Кристина открыла глаза, но вместо облегчения почувствовала тошноту от резкого, металлического звона в ушах. Зрение фокусировалось мучительно медленно: стерильный бетон стен, запах хлорки и гнили, шесть коек. Каждое движение отдавалось в позвоночнике режущей болью, будто под кожу набили битого стекла. Через пять минут вошел человек в белом. Его халат хрустел от крахмала, а лицо напоминало резиновую маску. — Где я?.. — её голос был похож на хрип животного, умирающего от жажды. — Вы в больнице, уже всё хорошо, — бросил он, даже не глядя на неё. Его голос был мертвым, механическим. Проверив показатели мониторов, он ушел, оставив Кристину в липкой тишине, где слышалось только сердцебиение соседей по палате. Она проспала сутки, но сон не принес покоя — только кошмары о бесконечных цифровых коридорах. Когда Кристина снова села на кровати, её взгляд застыл на фигуре напротив. Феликс сидел, сгорбившись, и с болезненным любопытством рассматривал собственную ладонь, будто она была чужим, отрезанным куском мяса. — Джекс?.. — сорвалось с её губ. — О, ты уже проснулась? — он поднял голову. Его глаза были затянуты мутной пеленой. — Доброе утро. Наверное. Тут нет ни окон, ни часов. Только этот белый шум. Похоже на лабораторию для крыс.— быстро выпалил парень плоды своих мыслей за последние несколько часов. — Мы выбрались?! — Кристина ухватилась за эту мысль, как утопающий за лезвие. В её глазах на миг вспыхнула искра жизни, но Феликс издал короткий, мерзкий смешок, перешедший в кашель. — Мы в компании, Помни. Смотри на их халаты. Смотри на клейма на штативах. C&A. Это не конец. Это просто смена клетки. Палата погрузилась в гнусное, липкое молчание. Каждого, кто приходил в сознание они вводили в курс дела, и палата опять погружалась в молчание. Когда завезли железную тележку с едой, запах безвкусной овсянки показался Кристине запахом разложения. Голод был её давним врагом, её способом медленно уничтожать себя, чтобы не достаться никому другому. Только на третий день, когда Рагата, плача, начала умолять её поесть, Кристина проглотила несколько ложек. Еда стояла комом в горле, вызывая лишь рвотный рефлекс. До этого их сводили на самый обычный медосмотр: анализ крови, ЭКГ, измерение мозговой активности в спокойном состоянии. Это была лишь калибровка перед бурей. Настоящий ад начался на следующее утро. Их разделили. Это называли «приемом у психолога», но на деле это была вивисекция сознания. Врачи C&A не лечили — они разбереживали старые раны, вонзая в них грязные пальцы. Рагату втаптывали в грязь, высмеивая её патологическую потребность быть «хорошей девочкой» — следствие лет семейного абьюза. Генгл методично душили её собственным страхом, доводя до панических атак, от которых она синела, пробуждая тревожное расстройство. Зубл внушали ненависть к собственному телу, разъедая её дисморфофобию до состояния живого мяса. Но Кристину и Феликса оставили на десерт. Кристину заперли в комнате, заваленной тошнотворно-жирной, высококалорийной едой. — Ешь. Быстрее, — приказывал голос из динамиков. Когда она замирала от тошноты, надсмотрщик замахивался. Старый ужас перед ударом парализовал её волю. Она глотала, давясь слезами и собственной желчью, пока желудок не начал молить о милосердии. Ей напомнили: камеры везде. Если попробуешь вырвать — будет еще хуже. Её РПП стало для них идеальным инструментом пыток. В это время Феликса притащили в процедурную. — Садись, — кинул медик, готовя шприц. — Пошли вы к черту! — Феликс рванулся к двери, но почувствовал холодный металл огнестрельного оружия на затылке. Его повалили на стол. Он извивался, хрипел, пытался вырваться, но тяжелые военные сапоги прижали его грудную клетку к полу, выжимая воздух. Игла пробила вену. Сначала был холод, а потом мир разлетелся на тысячи грязных осколков. Наркотик ударил в мозг раскаленным свинцом, выжигая остатки воли. Пока он бился в конвульсиях искусственного кайфа, на него надели смирительную рубашку из грубой парусины, затягивая ремни за спиной так, что был слышен хруст суставов. Когда их вернули в палату, Кристина уже сидела на кровати — пустая оболочка человека. Она подняла глаза и увидела его. Феликса ввели под руки и просто сбросили на кровать. Он не мог шевельнуться, затянутый в ремни, с расширенными зрачками, плавающими в глазницах без какого-либо фокуса. На его лице блуждала идиотская, стеклянная улыбка «винта», которая выглядела страшнее любой гримасы боли. Кристина смотрела на него, на оцепенелых друзей, и чувствовала, как внутри умирает последний атом тепла. Там, в цифровом мире, они были живыми кодами, у которых была надежда. Здесь, в реальности C&A, они стали биоматериалом. Животными, чьи страхи, боли и зависимости — лишь сухие строчки в медицинских картах, которые кто-то изучает с холодным научным интересом. У них было всё. Вся информация из прошлого. Результаты медицинского обследования, которое проходили все для работы, заключение врачей, их слабости и их прошлое было в руках компании. Выхода нет, дверь открывают только для того, чтобы завезти еды или повести их на исследования. Сан узел был в палате, в отдельный комнате. Выхода реально нету, это конец.