Конец- всегда начало

Тишина в палате не была пустой. Она была плотной, громкой, наполненной скрежетом зубов и хриплым, прерывистым дыханием. Каждого из них уже сломали — методично, профессионально, нащупывая трещины в психике и загоняя туда раскаленные клинья. Внезапно тишину разорвал смех. Это не был обычный смех — это был клокочущий, тошнотворный звук, лившийся с койки Феликса. Его глаза, пустые и стеклянные, смотрели в никуда. Парень не пытался выбраться из смирительной рубашки, но его тело содрогалось в резких, сильных конвульсиях. Одним мощным рывком он выгнулся и полетел на пол, с глухим стуком ударившись головой о тумбочку. Он продолжал хохотать, лежа в неестественной позе, пока по лицу расползалась чеширская улыбка, а из разбитого лба сочилась тонкая струйка крови. Зрелище было пугающим: тот, в ком они видели лишь наглого задиру, теперь бился в припадке, как безумный маньяк. — Я так полагаю, на нас всех давили одним и тем же? Травмирующим прошлым? — голос Зубл дрожал от ярости и бессилия. — Получается, что так, — гнусно согласилась Кристина, глядя в одну точку. — Черт побери, ну и куда мы все вляпались?! — Зубл сорвалась на крик. — Сначала цифровое безумие, а теперь мы в гребаной лаборатории с накачанным наркоманом-психом в одной палате! Мы даже не знаем, где мы и сколько времени прошло! — Зубл, спокойно... — Рагата протянула руку. Расстояние между кроватями было настолько маленьким, что можно было коснуться соседа — этого «трупа в ночнушке». — Что «спокойно»?! Посмотри на нас! Королера нет уже три дня, хрен знает, где он! И посмотри на Джекса! Хрен знает, что с нами сделают дальше! — она указала на обмякшего Феликса на полу. Генгл, сжавшись в комок, начала мелко дрожать. Её дыхание стало частым и свистящим — начиналась очередная паническая атака. — Может... может, мы его поднимем? — прошептала она, задыхаясь. — Он так убьется... Совместными усилиями, пересиливая боль в мышцах после вчерашних электрошоков, они затащили Феликса на кровать. Он был тяжелым и неживым, как мешок с костями. — Он хоть не сдох? А то и ржать, и моргать перестал, — Зубл приложила два пальца к его шее. — А нет, живой, сволочь. Дни слились в серое марево. Их регулярно водили на «диагностику». Это не было просто ЭЭГ. Их подсоединяли к электродам и били током, проверяя, как нейроны реагируют на боль спустя столь долгий перенос сознания. Каждый разряд выжигал часть личности, оставляя лишь животный ужас. Для Феликса мир превратился в дешевый калейдоскоп из кислоты и ржавчины. Три дня «винта» внутривенно выжгли его сосуды, превратив кровь в расплавленный свинец. Потом — сутки ломки. Палата содрогалась от его воя, когда он вгрызался в край казенной подушки, стараясь не откусить себе язык, пока судороги выкручивали суставы в обратную сторону. Девушки были обречены слушать его крики боли и нескончаемый мат, зажимая уши до крови. Единственное, чему они радовались — что никто из них не на его месте. И вот, наконец, «милосердие» врачей C&A. Ему вкатили очередную дозу, на этот раз внутримышечно. Боль ушла, оставив после себя ватную, идиотскую легкость. Феликс «парил» где-то под потолком, глядя сверху на свое жалкое тело, затянутое в ремни смирительной рубашки. В палате стояла такая гнетущая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа. И тут Феликс заговорил. Его голос, который они не слышали нормальным уже неделю, прорезал гул ламп. — Знаете что, девчат... — он издал странный, клокочущий смешок. — Помните, там... в Цирке... я всё время ворчал? Жаловался, что приключения слишком детские? Что мне не хватает мяса, жести и настоящего, взрослого хардкора? Он сделал паузу, пытаясь сфокусировать зрачки на пауке в углу, который в его галлюцинациях сейчас танцевал канкан. — Так вот... Официально заявляю... Я ЗАБИРАЮ СВОИ СЛОВА ОБРАТНО! Кейн, прости, я был дураком! Верните меня к поющим грибам! Я согласен собирать цветы до конца вечности! Только вытащите меня из этого реального хоррора! Он попытался торжественно поднять руку, но лишь беспомощно дернулся в ремнях рубашки. На его глазах выступили настоящие слезы осознания. — Пять звезд этому приключению... — пробормотал он, закрывая глаза. — Но второй раз я на него не подпишусь. — Не ты один, Джекс, — прохрипела Зубл. — И нахрена вы вообще полезли к этому выходу... Лучше бы и дальше бегали за макаронами. — Ну уж прости, мы хотели как лучше, Зуби... — пробормотал он, зная, что впереди еще неделя ломки, а потом — новые тесты. Вторая неделя стала конвейером. Феликс в рубашке, слезы Рагаты, мат Зубл и бесконечные панические атаки Помни и Генгл. Компания C&A не знала жалости. Поскольку Феликс уже был «испорчен» наркотиком, его использовали как первого подопытного для самых опасных экспериментов — проверяли, какую нагрузку выдержит мозг, прежде чем превратиться в угли. А уже потом, глядя на его конвульсии, вели остальных. Зал испытаний напоминал гибрид операционной и серверной. В центре, под слепящими прожекторами, стояли два кресла, опутанные проводами. Феликса, всё ещё затянутого в смирительную рубашку, буквально прикрутили к сиденью кожаными ремнями. Напротив него закрепили Помни — её руки дрожали так сильно, что санитарам пришлось пристегнуть их к подлокотникам металлическими браслетами. — Субъект 016 Феликс в состоянии глубокой интоксикации. Субъект 021 Помни в состоянии острого стресса. Начинаем калибровку, — прозвучал голос из динамиков, холодный и лишенный эмоций. Врач в маске подошел к Феликсу. Парень не сопротивлялся — его голова бессильно болталась, а по лицу блуждала та самая «винтовая» улыбка, от которой Помни хотелось кричать. Его зрачки, огромные и черные, пульсировали в такт какому-то внутреннему ритму. На них надели тяжелые шлемы, утыканные иглами-датчиками, которые впились в кожу головы. Эксперимент C&A заключался в том, чтобы проверить, можно ли через наркотический хаос Феликса транслировать галлюцинации в трезвый мозг Помни, используя их общую связь из Цирка. — Подача импульса, — скомандовал голос. Помни выгнулась дугой, когда в её мозг хлынул поток чужого безумия. Она видела то же, что и Феликс: белые стены палаты начали плавиться, превращаясь в гниющие макароны из их первого квеста. Пол под ногами стал бездной, заполненной смеющимися глазами Кейна. — Прыгай, мелкая! Там внизу... там внизу выход! Просто он сделан из битого стекла и старых обид! Но самым страшным было не это. Корпорация начала подавать разряды тока на нервные окончания Феликса. Из-за наркотика он почти не чувствовал боли — его мозг интерпретировал удары тока как щекотку или вспышки фейерверков. Он дергался и хихикал, выплевывая кровавую пену. Но из-за нейронной связи всю настоящую боль чувствовала Помни. — ХВАТИТ! ПОЖАЛУЙСТА! — её крик сорвался на хрип. Каждый разряд, который Феликс встречал блаженной улыбкой, отзывался в её теле невыносимой судорогой. Она чувствовала, как горят её мышцы, как зубы крошатся от напряжения. Феликс, плавая в своем химическом раю, протянул связанные руки в её сторону: — Не плачь... Кристина... это же просто конфетти. Смотри, как красиво... искры... повсюду искры... Он был так глубоко внутри, что не понимал — он стал инструментом пытки для той, кого хотел защитить. Его наркотический кайф служил анестезией, позволяющей ученым поднимать напряжение до критических отметок, которые обычный человек не выдержал бы. Когда свет в зале погас и датчики отсоединили, Помни обмякла в кресле, захлебываясь слезами и собственным бессилием. Её тело мелко дрожало, а разум был выжжен чужими галлюцинациями. Феликса, который всё ещё что-то бормотал про пятизвездочный отель с шипами, грубо сбросили с кресла на каталку. — Результаты удовлетворительны. Связь между субъектами сохранена на 87%. Следующий этап — полная деперсонализация. Помни смотрела, как увозят Феликса. Он даже не понял, что произошло. Он был счастлив в своем безумии, пока она умирала от его боли. И это осознание было самым тошнотворным из всего, что с ними делали в лаборатории. Когда их вернули в палату, свет уже был приглушен — наступил ночной режим. Феликса бесцеремонно сбросили на койку, всё ещё затянутого в смирительную рубашку. Зубл и Рагата сидели на своих койках, когда двери палаты с лязгом открылись. Зрелище, которое они увидели, заставило Рагату вскрикнуть и закрыть рот руками. Генгл же всё это время занимала роль зрителя. Хоть страдала она не меньше, но что-то обсуждать или делать ей было не по силам. Её лицо было серым, губы искусаны в кровь, а взгляд был направлен в никуда, словно её душа всё еще была заперта в том шлеме. Но когда вкатили Феликса, даже Зубл, которая видела в этой жизни всё, не сдержала матерного шепота. — Матерь божья... — выдохнула Зубл, вскакивая. — Что они с ним сделали? Он же... он же не дышит! Феликс был похож на манекен, из которого выпотрошили набивку. Парусина смирительной рубашки была пропитана потом и желчью. Его лицо застыло в той самой «винтовой» улыбке, но глаза были широко распахнуты и полны такого ужаса, какой не под силу изобразить ни одному актеру. Помни, пошатываясь и держась за стены с помощью Рагаты, доползла до своего матраса, но сесть не смогла — рухнула на колени рядом с его кроватью. Действие «винта» медленно шло на спад, оставляя после себя выжженную пустыню. Зрачки Феликса начали сужаться, и вместе с этим в его глаза возвращалась осознанная, нечеловеческая боль. Его тело начало бить мелкой, мерзкой дрожью. — Джекс... — Помни протянула дрожащую руку и коснулась его щеки. Её пальцы были ледяными. — Эй, ты здесь? Посмотри на меня. Он с трудом повернул голову. На губах всё еще висела та идиотская улыбка, но глаза уже были полны слез. — Помни?.. — его голос был похож на шелест сухой листвы. — Там... в шлеме... я видел, как ты горела. Почему ты горела? Я пытался задуть пламя, но из моего рта выходили только бабочки…— действие вещества прекратилось ещё не полностью, поэтому он всё ещё говорил немного бреда. — Это был не огонь, Джекс. Это был ток, — она всхлипнула, прижимаясь лбом к его связанному плечу. — Они использовали твой кайф, чтобы мучить меня. Ты смеялся... Господи, ты так страшно смеялся. Феликс замер. Его лицо исказилось. Галлюцинации окончательно отступили, оставив его наедине с осознанием того, что он стал орудием в руках уродов из C&A. — Я не хотел, — осознание окатило его новой, обжигающей волной. — Прости меня… Господи… Они шептались в темноте, пока Помни пыталась ослабить тугие узлы на его спине, зная, что камеры видят всё, и завтра за это милосердие их обоих ждет новая порция лечения. Они были уже не людьми. Они были «активами». Биоматериалом в белых стенах, где даже смерть была плановой процедурой.