Я всегда буду тебя защищать

Белла распахнула глаза. Яркий, безжалостный свет утра ударил в лицо, заставляя болезненно зажмуриться. Попытка перевернуться на бок наткнулась на непреодолимое препятствие – рядом кто-то был. Чан. Обнажённый Чан, мирно посапывающий рядом, словно хищник, утомлённый охотой. Паника, ледяной волной окатила её, парализуя волю. Что, чёрт возьми, произошло? Белоснежные простыни, словно невинные свидетели ночных грехов, мягкий утренний свет, ласкающий стены, и Чан — опасно близко. Он лежал на боку, лицо безмятежное, как у уснувшего ангела, но растрёпанные темные волосы, упавшие на лоб, выдавали грешные мысли. Его рука покоилась на её талии с такой непринуждённой уверенностью, будто это самое естественное положение вещей во Вселенной. — …что?.. — прошептала она пересохшими губами, боясь нарушить зыбкую тишину утра. Память – предательски пуста. Чёрная дыра, поглотившая все воспоминания, оставив лишь звенящую пустоту. Последнее, что она помнила, – оглушительная музыка, слепящий свет стробоскопов, пьяный смех, обрывки танцев, покачивающиеся в ритме безумия. А дальше – зияющая пропасть. — Доброе утро, — произнёс он хриплым, словно несмазанным голосом, полным утренней лени. — Чан… — она сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я… я ничего не помню. Он приподнялся на локте, не убирая руки с её талии, словно боялся, что она исчезнет, как мираж. — Вообще ничего? — в его голосе сквозило едва уловимое лукавство. — Вообще, — честно призналась она, чувствуя, как страх сжимает её сердце в ледяной комок. — И это немного пугает. Чан тихо рассмеялся, и этот звук эхом прокатился по комнате, усиливая её смятение. — Ладно. Тогда… версия для начинающих. — Он подмигнул, и в его глазах мелькнул огонёк озорства. Она закуталась в одеяло, как в щит, чувствуя себя беззащитной перед его проницательным взглядом, и приготовилась слушать. — Ты была очень смелой, — начал он, растягивая слова с явным удовольствием. — Говорила вещи, от которых у меня чуть мозг не отключился. — Я? — Белла закрыла лицо ладонями, стыдясь одной только мысли о своём поведении. — Нет… этого не может быть. — Да. И ты была абсолютно уверена, что я «не поведусь». Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её щеки, посылая по телу волну мурашек. — Но я повёлся. Её щёки вспыхнули, словно от пощёчины, выдавая её с головой. Обрывки воспоминаний начали пробиваться сквозь завесу амнезии – не чёткие образы, а смутные ощущения, вспышки эмоций. Тепло его тела, согревающее до костей. Головокружительная близость, от которой захватывало дух. Поцелуи, обжигающие, как глоток крепкого ликёра, от которых мир начинал вращаться вокруг. — А ещё, — продолжал он уже мягче, словно боялся спугнуть хрупкий момент, — тебе стало плохо. Ты еле дошла до ванной. Я держал тебе волосы… и да, немного смеялся, прости. — О боже… — простонала она, вспомнив это унизительное мгновение, и спрятала лицо в подушке, желая провалиться сквозь землю. — Ты потом извинилась. Три раза. А потом сказала что-то очень провокационное. — Я не хочу знать, — глухо пробормотала она, зарывшись лицом в мягкую ткань. Чан улыбнулся шире, но в его взгляде не было ни капли насмешки – только тепло, понимание и магнетическое притяжение. — Ничего страшного не произошло, — сказал он серьёзно, отбрасывая тень игривости. — Всё было… правильно. И ты была в безопасности. Со мной. Белла медленно подняла взгляд, её глаза, полные смятения и нерешительности, встретились с его пронзительным взглядом. — Весёлая, говоришь, вчера была ночь… — пробормотала она, пытаясь осмыслить услышанное. Чан усмехнулся. — Помнишь, как ты настаивала на стриптизе? Я еле удержался. Белла покраснела до кончиков ушей, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Стриптиз? Она? Боже, как такое вообще могло случиться? Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть эту самодовольную ухмылку на лице Чана, читающую её, как открытую книгу. — Ничего я не помню, — пробормотала она, отворачиваясь, пытаясь скрыть смущение. — Вообще ничего. Чан тихо рассмеялся и притянул её к себе, нежно целуя в плечо, обжигая кожу своим дыханием. Белла вздрогнула от его прикосновения, ощутив странную смесь отвращения и жгучего желания. — Ты была просто потрясающей. Чан большим пальцем осторожно коснулся её руки, вызывая дрожь во всём теле. — Сейчас мы просто проснулись. И можем решить, что делать дальше. И в этой тишине — между смущением и нескрываемым притяжением, витавшем в воздухе словно электрический разряд, — стало ясно: это утро что-то безвозвратно изменило. Белла оттолкнула его, села в постели и натянула на себя одеяло, пытаясь скрыть наготу и уязвимость. — Это была ошибка, Чан, — сказала она, стараясь говорить как можно более уверенно, но голос дрожал, выдавая её волнение. — Умоляю, забудь об этом. Чан смотрел на неё с непониманием и лёгкой тенью разочарования в глазах. — Ошибкой? Правда? А мне казалось, что это было спонтанно, весело и… незабываемо. Ну, если ты, конечно, что-то помнишь, — добавил он с усмешкой, скрывающей за собой колкость. Белла вскочила с кровати, словно её ужалила пчела, схватила свою разбросанную по комнате одежду и убежала в ванную, захлопнув за собой дверь с оглушительным стуком. Ей нужно время, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями и решить, как выпутаться из этой неловкой, граничащей с катастрофой, ситуации. Танцы. Слишком много текилы, щедро приправленной беспечностью. Поцелуи. Обжигающие, пьянящие, бесконечные поцелуи. А потом… а потом всё как в мутном тумане, сотканном из обрывков фраз и бессвязных образов. Ярче всего отпечатался в памяти их путь по лестнице, – почему-то казавшейся бесконечной — ведущей в одну из комнат особняка. Её смелые, немного вызывающие, слова, обращённые к Чану, звучащие в голове эхом. Она, кажется, специально его провоцировала, играла с огнём, будучи наивно уверенной, что он не поддастся на её уловки. Как же она ошибалась! Следом, как назло, всплыл позорный эпизод у унитаза. Тошнота, жуткая слабость, подступающая к горлу, и бережные руки Чана, держащие её волосы, чтобы хоть как-то облегчить страдания. Он еще и смеялся! Господи, какой позор. Она в полной мере ощутила вкус унижения, смешанного с терпким привкусом сожаления.