Emeralds

Прошло три месяца с момента базельского аукциона. Три месяца, за которые жизнь Ландо перестала быть последовательностью дней и ночей, превратившись в калейдоскоп перемещений между точками на карте, которые отмечал своим вниманием Оскар Пиастри. Это была жизнь в режиме постоянной готовности, как у дорогого шпица, которого в любой момент могут выпустить на охоту. Новая цепочка, обещанная Оскаром, действительно прибыла на следующее утро. Ее доставил тот же безэмоциональный курьер. Это была не просто цепь. Это был шедевр. Белое золото, но не холодное и белое, а какой-то теплый, с едва уловимым серовато-голубым отливом, будто в металл вплавили дымку от далеких гор. Звенья были не круглыми, а плоскими, гранеными, каждое - крошечный отражающий фацет, ловящий свет и дробивший его на сотни искр. Застежка была почти невидимой, а на ней - микроскопическая инкрустация из черных бриллиантов, складывающихся в абстрактный символ, который Ландо не смог опознать. Она лежала на черном бархате в деревянной шкатулке из капа амаранта, источающей тонкий аромат сандала. Ни сообщения, ни записки. Только вещь. Совершенная, безмолвная и невероятно дорогая. Когда Ландо примерил ее, холодок металла быстро сменился теплом его кожи, и цепь будто стала ее продолжением - не украшением, а деталью анатомии, знаком отличия. Он ловил себя на том, что постоянно касается ее, перебирает звенья пальцами, как четки. Это успокаивало. Напоминало, кто его хозяин. Задания стали сложнее и опаснее. Он больше не просто вытягивал сплетни. Он внедрялся. Под видом свободного арт-консультанта, путешествующего коллекционера молодого искусства, богатого наследника, ищущего развлечений, он входил в доверие к нужным людям. Он учился считывать не только слова, но и микромимику, учащенное дыхание, дрожь в пальцах, запах страха, смешанный с дорогим парфюмом. Оскар снабжал его легендами, документами, иногда - техническими средствами: ручкой с камерой, запонкой-диктофоном, которые были такими же произведениями искусства, как и его новая цепь. Их личные встречи теперь редко происходили в апартаментах Ландо. Чаще - в нейтральных, контролируемых Оскаром пространствах. Кабинет на верхнем этаже его офиса в Женеве, с панорамным видом на озеро и стенами, обшитыми панелями из вороненого дуба. Салон его частного самолета Gulfstream G700, где кресла из белой кожи пахли свежестью и освежителем воздуха. Или, как сейчас, - на яхте. Не просто яхте. Сто пятьдесят метров чистой, скульптурной стали, титана и стекла. Дизайн Захи Хадид - никаких прямых линий, только текучие, органические формы, будто гигантский морской слизень, застывший в момент движения. Внутри - мир молочно-белого, перламутрового и темно-синего. Мебель, выращенная по индивидуальным чертежам, казалась одновременно и инопланетной, и невероятно удобной. Воздух фильтровался и ионизировался до состояния кристальной чистоты. Тишину нарушал лишь едва слышный гул двигателей и шепот моря за иллюминаторами толщиной с банковское стекло. Ландо стоял в главной лаунж-зоне, на палубе, которая была больше, чем его бывшие апартаменты. На нем были простые белые льняные брюки и тонкая шелковая рубашка цвета хаки, расстегнутая настолько, что цепь на его груди сияла при каждом движении. Он смотрел не на море, а на Оскара. Тот работал. Сидел за изогнутым столом из матового черного камня, на котором стояли три тонких монитора, показывающих графики, таблицы и лица людей в окнах телеконференций. Оскар говорил мало, в основном слушал, его ледяной голос периодически вставлял короткие, решающие реплики на английском, немецком, иногда на французском. Он был одет в темные шорты из не мнущейся ткани и такую же футболку, облегающую торс, открывающую мускулистые предплечья. На ногах - ничто. Босые ступни покоились на теплом тиковом полу. Этот образ небрежной, абсолютной власти, власти, которой не нужно рядиться в костюмы, возбуждал Ландо больше, чем любая театральная демонстрация богатства. Он изучал Оскара, как когда-то изучал свое отражение. Замечал, как тонкая сеть морщин у глаз сходится глубже, когда он концентрируется. Как мышца на скуле играет, когда он слышит что-то неприятное. Как его длинные, сильные пальцы, лишенные украшений, кроме простого золотого кольца, бесшумно тапают по поверхности стола, будто играя незримый клавир. Ландо жаждал понять алгоритм этого разума. Разгадать код. Чтобы не просто быть использованным, а предугадывать. Чтобы стать незаменимым. Оскар закончил звонок, откинулся в кресле и наконец поднял глаза на Ландо. Его взгляд был уставшим, но не потерявшим остроты. — Отдохнул? — спросил он. Не "как ты", не "как самочувствие". "Отдохнул". Ты - инструмент, и тебя нужно содержать в рабочем состоянии. — Я не устал, — ответил Ландо, хотя его тело ныло от трех дней интенсивного "флирта" с женой немецкого сталелитейного магната, от которой требовалось узнать параметры предстоящего проекта. — Хорошо. Потому что следующая задача требует свежести. Физической и ментальной. Оскар встал, подошел к прозрачной стене. За ней расстилалась аквамариновая бесконечность. — Через два дня мы будем в Порто-Черво. Там проходит ежегодный неформальный сбор "Клуба Атлантов". Ты знаешь, что это. Ландо знал. Мифическое закрытое собрание примерно тридцати самых влиятельных людей планеты, не афиширующих свои встречи. Ни политиков, ни монархов. Только те, кто дергает за ниточки. Те, чьи состояния и влияние - основа современного мироустройства. Оскар был одним из них. — Твое присутствие там будет официальным. Как моего гостя. Моей... новой страсти. Ландо почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается в животе. Страсть. Это слово прозвучало так же безжизненно, как "актив" или "инструмент". — И моя роль? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Быть собой. Блестящим, красивым, немного наивным, жадно впитывающим этот мир. Ты будешь центром внимания. На тебя будут литься сплетни, лесть, попытки соблазнить или унизить. Ты должен впитывать всё. Запоминать каждое слово, каждый жест, каждую случайно оброненную фразу за бокалом вина. Особенно обрати внимание на двух человек. — Оскар повернулся к нему. — Первый - Клаус Вольф, родственник Тото. Немец, фармацевтический гигант. Он ненавидит меня с тех пор, как я перекупил у него патент на революционный препарат от болезни Альцгеймера. Он будет пытаться через тебя меня достать. Узнать слабые места. Или... скомпрометировать. — А второй? — Второй - Лина де Санктис. Ее называют "Черной кардиналиссой". Она не имеет официального состояния, но ее влияние на Ватикан, на определенные европейские аристократические семьи и на рынок антиквариата - колоссально. Она коллекционирует людей. Красивых, талантливых, сломленных. У нее есть дар находить самое больное место и нажимать на него. Она попытается тебя "собрать". Взять в свою коллекцию. Ландо слушал, и тревога медленно сменялась странным, щекочущим нервы возбуждением. Это был апофеоз. Вывести его, бывшего эскорта, в самое сердце цитадели мировой власти. Риск был чудовищным. Провал означал не просто потерю доверия. Это могло означать исчезновение. Но успех... — Почему? — выдохнул он. — Почему ты рискуешь? Ввести меня туда... это как бросить алмаз в стаю пираний. Оскар на секунду задумался, его взгляд скользнул по фигуре Ландо, от босых ног до влажных от морского воздуха волос. — Потому что пирании, увидев один алмаз, начинают грызться между собой из-за него, забывая о более крупной добыче. И потому что… — он сделал паузу, и впервые за все время Ландо уловил в его интонации что-то, похожее на неуверенность, — потому что я хочу видеть, как ты отражаешься в них. В их жадности, их страхе, их похоти. Ты - мое живое зеркало. И в Порто-Черво я хочу увидеть их истинные лица. Он подошел ближе. Запах моря смешался с его чистым, кожным ароматом. — Ты боишься? — Да, — честно признался Ландо. — Хорошо. Страх сделает тебя осторожнее. Но не позволяй ему сковать тебя. Помни, за твоей спиной - я. И мои ресурсы. Теперь иди. Позволь обслуживающему персоналу привести тебя в порядок. У тебя есть два дня, чтобы превратиться в самую желанную и недоступную игрушку, которую они когда-либо видели. Ландо кивнул и направился к выходу. У порога он обернулся. — Оскар? Тот уже смотрел на мониторы, но поднял бровь. — А что… что делать, если Лина де Санктис действительно захочет меня заполучить? Физически? Оскар медленно повернул к нему голову. Его глаза стали цветом арктического льда. — Ты - мой актив, Ландо. Никто не трогает то, что принадлежит мне. Если она попытается... ты просто улыбнешься и скажешь, что твое сердце, разум и тело уже имеют владельца. И что этот владелец не терпит конкуренции. Дай ей понять это. Любой ценой. Ландо вышел, и по его спине пробежала дрожь - от страха и от чего-то темного, что отозвалось в нем на слова "принадлежит мне". Следующие сорок восемь часов были посвящены преображению. Он не просто готовился к вечеринке. Он готовился к битве. Личный парикмахер Оскара, француженка с руками феи, работала над его волосами часами, добиваясь того, чтобы каждый локон лежал с небрежной, но безупречной точностью. Косметолог из Швейцарии провел серию болезненных, но эффективных процедур, чтобы кожа на его лице и теле сияла, как полированный мрамор, гладкая, без единого изъяна. Мастер по маникюру и педикюру привел в порядок каждую клеточку, делая его конечности безупречными. Гардероб выбирал лично Оскар. Вернее, его личный стилист, но финальное слово было за ним. Вечерние костюмы от Kiton и Brioni, шикарная одежда от Loro Piana и Brunello Cucinelli, но главное - вечерние наряды для ключевых событий. Для гала-ужина приготовили смокинг, но не обычный. Он был сшит из ткани, сотканной с инкрустацией из микроскопических стеклярусов, которые при движении переливались, как чешуя дракона, меняя цвет от глубокого индиго до цвета черного нефрита. Под смокинг полагалась рубашка из черного шелка с высоким воротником, подчеркивающей длину шеи. Никаких галстуков, никаких булавок. Только цепь. Еще одну вещь Оскар принес лично. Вечером перед отплытием в Порто-Черво он вошел в каюту Ландо без стука. Ландо был в халате, растирал после душа масло для тела. Оскар остановился на пороге, его взгляд скользнул по обнаженным плечам, по линии позвоночника, уходящей под пояс. — Повернись, — сказал он. Ландо повиновался. Он стоял, позволяя Оскару смотреть на себя. Это был не взгляд желания, а взгляд скульптора, оценивающего готовую статую. Оскар приблизился, достал из кармана маленькую кожаную коробочку. Внутри, на черном бархате, лежали запонки. Но какие... Это были два крупных ограненных камня цвета голубого льда, сапфиры невероятной чистоты, каждый размером с ноготь мизинца. Они были вправлены не в золото и не в платину, а в темный, почти черный титан, обрамленный тончайшей паутиной белых бриллиантов. Форма была несимметричной, будто осколки замерзшей арктической реки. — Для смокинга, — произнес Оскар, беря одну запонку. — Дай руку. Ландо протянул дрожащую руку. Оскар взял его за запястье, его пальцы были сухими и горячими. Он медленно, с неожиданной нежностью, продел запонку в манжет рубашки, которую Ландо еще не надел, защелкнул фиксатор. Его пальцы на мгновение задержались на внутренней стороне запястья, где бился учащенный пульс. Ландо затаил дыхание. Затем Оскар проделал то же со второй рукой. Их лица были так близко, что Ландо видел золотистые крапинки в карих глазах Оскара, чувствовал его теплое, ровное дыхание. — Идеально, — сказал Оскар, отступая и окидывая его взглядом. — Цвет камней повторяет цвет твоих глаз при особом освещении. Это будет... мой скрытый знак. Те, кто понимает в камнях, увидят в них мою собственность. Остальные просто будут ослеплены. Он повернулся, чтобы уйти, но Ландо, движимый внезапным порывом, схватил его за рукав. — Оскар. Почему ты делаешь это? Почему такая... демонстрация? Оскар обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалось что-то сложное, как шторм в стакане воды. — Потому что, в мире, куда мы направляемся, нет ничего важнее правильной упаковки. И правильного послания. Ты - мое послание. Самое красивое и самое опасное из всех, что я когда-либо отправлял. Не разочаруй меня. Он ушел. Ландо опустился на кровать, его колени подкосились. Он поднял руки, разглядывая запонки. Камни мерцали холодным внутренним огнем, отражая свет ламп. "Моя собственность". Слова жгли и пьянили одновременно. Порто-Черво встретило их ослепительным солнцем и кричащей тишиной денег. Вилла, где проходил сбор, была не домом, а памятником самомнению: белоснежное здание в стиле модерн, нависающее над скалами, с бесконечными террасами, бассейнами, врезанными в скалу, и собственным причалом для яхт. Персонала было больше, чем гостей, и каждый из слуг был невидим, как тень, и эффективен, как швейцарские часы. Игра началась с момента их высадки с катера. Ландо шел на шаг позади Оскара, как и полагалось "спутнику", но он чувствовал на себе вес сотен взглядов из-за темных стекол, с балконов, из глубины садов. Шепот, подобный шелесту змей, полз за ними: «Пиастри... новый фаворит... кто этот юноша?... смотри, запонки... сапфиры Виндзоров?... нет, это что-то новое...» Вечерний коктейль проходил на главной террасе. Ландо был одет в простые кремовые брюки и темно-синюю шелковую рубашку. Цепь и запонки сияли на нем, как звезды на вечернем небе. Оскар, в своем неизменном сером костюме, сразу же был увлечен в разговор группой мужчин, похожих на стаю седовласых хищников. Ландо остался один, и это было частью плана. Он взял бокал шампанского и сделал вид, что заворожено рассматривает вид на залив. К нему подошел первый «пиран». Клаус Вольф. Немец был высок, сух, с лицом, напоминающим ястреба. Его глаза, маленькие и пронзительные, сканировали Ландо с ног до головы. — Молодой человек, — сказал он с акцентом, который делал его речь еще более режущей. — Вы, должно быть, то самое "новое увлечение" нашего дорогого Оскара. Он обычно не привозит с собой... украшения. — Оскар ценит красоту во всех ее проявлениях, — улыбнулся Ландо, поворачиваясь к нему. Его улыбка была открытой, но глаза оставались холодными, как сапфиры на его запонках. — Так же, как и функциональность. Я, например, восхищаюсь архитектурой этой виллы. Кажется, здесь каждая линия просчитана, чтобы вызывать определенные эмоции. Почти как молекулярная формула. Вольф на мгновение опешил. Он ожидал пустышку, а услышал намек на свою фармацевтику. — Вы интересуетесь архитектурой? — спросил он, прищурившись. — Интересуюсь всем, что требует точности и видения, — парировал Ландо. — Оскар научил меня ценить и то, и другое. — Оскар многому может научить, — ядовито заметил Вольф. — Например, как отнимать у партнеров плоды многолетних исследований. Он рассказывал вам историю с патентом XC-117? Ландо сделал глоток воды, не сводя глаз с Вольфа. — Оскар рассказывает мне только те истории, которые имеют красивую концовку. Или которые учат чему-то важному. А та история, как мне кажется, учит тому, что в бизнесе, как и в науке, нужно уметь защищать свои открытия. Иначе... их могут просто переосмыслить и улучшить. Он видел, как от злости шея Вольфа покрывается красными пятнами. Немец что-то пробормотал и отступил, поняв, что наткнулся не на мягкую игрушку, а на зеркало, отражающее его же злобу. Следующей была Лина де Санктис. Она появилась бесшумно, как черная кошка. Женщина неопределенного возраста (от сорока до шестидесяти), с лицом, которое могло бы быть прекрасным, если бы не застывшая на нем маска ледяного, бездушного любопытства. Ее черное платье, простое до аскетизма, стоило, как маленькая икона. На шее единственное украшение, тяжелый крест из темного золота с огромным неограненным изумрудом в центре. — Ландо Норрис, — произнесла она голосом, похожим на шелест старинных пергаментов. — Мне говорили, что ты прекрасен. Но реальность превзошла описания. Ты как... живое воплощение той самой греческой скульптуры, которую Пиастри не смог купить на прошлогодних торгах. Помнишь, Оскар? Того юного Аполлона из музея в Неаполе. Она говорила так, будто Ландо был вещью, а Оскар - просто еще одним зрителем. — Синьора де Санктис, — поклонился Ландо. — Вы слишком любезны. Но, думаю, оригинал Аполлона все же прекраснее. У него нет изъянов живого тела. — О, изъяны — это и есть признаки жизни, дитя мое, — она подняла руку и, не касаясь, провела ладонью в сантиметре от его щеки. Ландо почувствовал мурашки. — Искусство статично. А жизнь... жизнь можно лепить. Придавать ей форму. Ломать и собирать заново. Ты не думал о том, чтобы стать чьим-то вечным проектом? Не временным увлечением, а... шедевром, над которым работают всю жизнь? Ее слова висели в воздухе, густые, как сироп. Ландо встретил ее взгляд. Глаза у нее были темные, как колодцы, бездонные. — Я ценю искусство, синьора. Но я также ценю функциональность. Шедевр, который просто стоит на постаменте, — это прекрасно. Но оружие, отточенное до совершенства, которое может и защитить, и атаковать, — это практичнее. Оскар, кажется, разделяет эту точку зрения. Он повернул запонку на манжете, поймав луч света и бросив сапфировую зайку прямо в глаза Лине. Та не моргнула, но в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. — Остроумно. И очень мило, что ты ссылаешься на него. Но помни, дитя, даже самое острое оружие может затупиться. Или попасть в руки к тому, кто оценит его только как музейный экспонат. Я, например, коллекционирую именно такие... затупившиеся клинки. Придаю им новый блеск. Новую цель. — Моя цель уже определена, — твердо сказал Ландо, и в его голосе впервые зазвучала сталь, не игривая, а настоящая. — И мой владелец не любит, когда его вещи берут в чужие руки без спроса. Лина замерла. Ее глаза сузились. Она поняла намек. Поняла, что перед ней не просто красивая игрушка, а предупреждение. От Оскара. — Владелец, — повторила она медленно. — Какое сильное слово. Ну что ж, передай своему... владельцу, что я всегда восхищалась его вкусом. И его способностью находить редкие экземпляры. Но даже лучшие экземпляры иногда требуют реставрации. До свидания, Ландо. Уверена, мы еще поговорим. Она растворилась в толпе, оставив после себя шлейф холодной, церковной угрозы. Ландо выдохнул. Его ладони были влажными. Он обернулся, ища глазами Оскара. Тот стоял вдалеке, у бара, и смотрел прямо на него. Их взгляды встретились. Оскар медленно, почти незаметно кивнул. Одобрительно. Ландо почувствовал прилив такой силы и гордости, что у него перехватило дыхание. Он справился. С первым раундом. Гала-ужин был испытанием на выносливость. Ландо сидел рядом с Оскаром за длинным столом, уставленным хрусталем и серебром. Разговоры текли вокруг - о новых технологиях добычи чего-то, о скупке водных ресурсов в Южной Америке, о секретных проектах в области генов. Ландо молчал, впитывая, как губка. Он ловил обрывки фраз, улавливал напряжения между соседями, замечал, кто с кем переглядывается. Он был идеальным слушателем и наблюдателем. В какой-то момент подвыпивший нефтяной магнат из Норвегии, сидевший напротив, решил "пошутить". — Пиастри, а твой мальчик-красавчик умеет хоть что-то делать, кроме как сидеть и сверкать? Или он просто живая статуя? Тишина на их конце стола повисла густая, как сливки. Все смотрели на Оскара. Тот медленно положил вилку, повернулся к норвежцу. Его лицо было спокойным, но в воздухе запахло озоном перед грозой. — Эйвинд, — произнес Оскар мягко, но так, что его было слышно даже в дальнем конце стола. — Ландо - не мальчик-красавчик. Он мой ассистент и советник. И его ум и наблюдательность стоят больше, чем твои последние три нефтяных вышки. Кстати, о вышках. Как продвигается твое расследование по делу о загрязнении фьорда? Говорят, прокуратура наконец-то получила доступ к внутренней переписке твоей компании. Удалось ли тебе, как обычно, "договориться"? Лицо норвежца стало багровым. Он замер, как кролик перед удавом. Весь стол затаил дыхание. Оскар только что публично уничтожил его, защитив Ландо не как собственность, а как ценного сотрудника. И одновременно продемонстрировал всем, что у него есть компромат на каждого. — Я... я не в курсе деталей, — пробормотал Эйвинд. — Тогда тебе стоит быть в курсе, — улыбнулся Оскар без тени тепла. — Ландо, милый, передай мне соль. Кажется, это блюдо требует больше остроты. Ландо передал солонку. Его пальцы слегка дрожали. Он поймал взгляд Лины де Санктис. Та наблюдала за сценой с выражением хищного интереса на лице. В ее глазах читалось: "Ты не просто оружие. Ты щит. Интересно". После ужина были танцы. Оскар не танцевал. Он удалился в кабинет хозяина виллы на "деловые переговоры". Ландо остался в зале. Его тут же окружили. Молодые наследники, жены магнатов, несколько человек неопределенного рода занятий, с горящими глазами. Он был новинкой, запретным плодом под защитой Пиастри, и это делало его в тысячу раз желаннее. Он флиртовал, улыбался, вел легкие беседы, но его разум был сосредоточен на сборе информации. Одна из жен, итальянка с трагическими глазами, шептала ему на ухо о том, как ее муж тайно финансирует экстремистскую группу в Ливии через фонд Лины де Санктис. Другой, молодой техно-гений, хвастался, что взломал серверы конкурента Оскара и нашел "кое-что интересное" про махинации с кобальтом в Конго. Ландо запоминал все. Имена, даты, суммы. Его мозг работал, как компьютер. Но его тело уставало. Тяжесть дня, напряжение, адреналин - все это требовало разрядки. Он видел, как некоторые пары незаметно исчезают в темноте сада, в боковые комнаты. В нем самом клокотала энергия, смесь триумфа и нервического истощения. Ему нужно было побыть одному. Он выбрался на нижнюю террасу, к краю бесконечного бассейна, вода в котором сливалась с черным морем. Луна, полная и желтая, висела в небе, отражаясь в воде и в стеклянных стенах виллы. Он снял пиджак, расстегнул еще пару пуговиц на рубашке, подошел к самому краю, где плитка обрывалась в темноту. Закрыл глаза, вдыхая соленый воздух. Шагов он не услышал. Только почувствовал присутствие. Оборачиваться не стал. — Я сказала, что мы еще поговорим, — прозвучал за его спиной голос Лины де Санктис. — Разговор окончен, синьора, — не оборачиваясь, сказал Ландо. — У меня нет для вас ничего нового. — О, я думаю, есть. Я видела, как ты сегодня вел себя. Ты не просто фаворит. Ты... его глаза и уши. Его изысканный шпион. Это очень опасно, мальчик мой. Рано или поздно тебя раскроют. И тогда Оскар от тебя избавится. Не потому что захочет, а потому что так надо. Я же предлагаю тебе безопасность. У меня есть убежище. Галерея в Швейцарии, замок в Умбрии. Ты будешь моим самым ценным экспонатом. Я сохраню тебя. Отшлифую. И буду любоваться тобой, не заставляя рисковать жизнью. Ландо обернулся. Она стояла в двух шагах, ее черное платье сливалось с ночью, только лицо и руки светились лунным светом, как у призрака. — Я не хочу быть экспонатом. И я не боюсь риска. — Все боятся, — она сделала шаг вперед. Ее пальцы, холодные, как мрамор, коснулись его руки. — Твоя кожа горит. Ты дрожишь от напряжения. От желания, которое он в тебе порождает и не дает выплеснуть. Я вижу это. Он держит тебя на коротком поводке, как дорогую, но бесправную собаку. Я могу дать тебе свободу. Внутри красивых, но прочных стен. Ее рука скользнула по его предплечью, к плечу. Ландо замер. Ее прикосновение было отвратительным, но в нем была какая-то гипнотическая сила. Он чувствовал, как воля вытекает из него, как песок сквозь пальцы. Усталость брала свое. — Нет, — прошептал он, но в его голосе не было силы. — Просто позволь, — ее голос стал шепотом, заклинанием. Другая рука поднялась, чтобы коснуться его лица. — Я знаю, как обращаться с хрупкими, прекрасными вещами... — Руки прочь от моего имущества, Лина. Голос раздался из темноты, резкий, как удар хлыста. Оскар вышел из тени апельсиновых деревьев. Он был без пиджака, рукава белой рубашки закатаны, на лице - выражение такой холодной ярости, что Ландо, увидев его, инстинктивно отпрянул от Лины. Де Санктис не испугалась. Она медленно отвела руку. — Оскар. Как неожиданно. Я просто восхищалась твоим... приобретением. — Восхищайся на расстоянии, — сказал Оскар, подходя так близко, что между ними оставался лишь сантиметр. Он был выше ее, и его фигура доминировала. — И запомни раз и навсегда. Ландо не просто имущество. Он - часть меня. И я не отдам ни малейшей части себя, даже если это будет стоить мне целого состояния. Ты играешь в опасные игры, Лина. Ты знаешь, чем они заканчиваются для тех, кто играет против меня. Лина смерила его взглядом. В ее глазах плескалась ярость, но и расчет. Она поняла, что перешла черту. — Ты стал сентиментальным, Пиастри. Это слабость. — Это не сентиментальность. Это принцип. Теперь извини. Нам пора. Оскар взял Ландо за локоть - аккуратно и практически нежно, но с такой силой, что тот не смог бы высвободиться, даже если бы захотел. Он повел его прочь, оставив Лину де Санктис одну в лунном свете. Они шли молча по коридорам виллы, мимо удивленных слуг, прямо к лифту, ведущему в их крыло. В лифте Оскар отпустил его локоть, но не отодвинулся. Ландо чувствовал исходящее от него тепло, слышал его ровное, чуть учащенное дыхание. — Ты справился блестяще, — наконец сказал Оскар, глядя прямо перед собой на дверцы лифта. — Вольф унижен. Лина предупреждена. И ты добыл информацию, которая стоит десятки миллионов. Я горжусь тобой. Слова "горжусь тобой" прозвучали для Ландо громче любого признания в любви. Он закрыл глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Она… она пыталась загипнотизировать меня, — прошептал он. — Я знаю. Я наблюдал. Ты продержался дольше, чем я ожидал. Лифт остановился. Оскар вышел первым, провел его в их общий люкс - огромные апартаменты с панорамным видом, разделенные на две спальни и общую гостиную. В гостиной Оскар налил себе виски, выпил залпом. Затем подошел к Ландо, который стоял посреди комнаты, все еще дрожа от пережитого. — Ты весь в напряжении, — констатировал Оскар. Его взгляд был аналитическим, но в нем появилась какая-то новая нота. — Это недопустимо. Ты должен быть всегда в тонусе. Расслабься. — Как? — срывающимся голосом спросил Ландо. — После всего этого? Она... она говорила, что ты избавишься от меня. — И ты поверил? — в голосе Оскара прозвучало разочарование. — Нет! Я… я не знаю. Оскар поставил бокал. Подошел вплотную. Его руки поднялись и легли на плечи Ландо. Сильные, теплые пальцы впились в узлы зажатых мышц. — Я не избавлюсь от тебя, Ландо, — сказал он тихо, начиная разминать плечи. — Ты стоишь слишком много. И не только в денежном эквиваленте. Сегодня ты доказал, что ты - мое самое удачное вложение. И вложения я не выбрасываю. Я их приумножаю. Защищаю. Его руки двигались с неожиданным знанием дела, разминая трапеции, шею, снимая зажимы. Ландо застонал, не в силах сдержаться. Это было невероятно. Больно и блаженно. Он расслаблялся под этими руками, его голова упала вперед. — Но ты должен понимать, — продолжал Оскар, его голос был прямо у его уха, низкий, вибрирующий, — что этот мир, в который я тебя привел, не прощает слабости. То, что случилось сегодня с Линой... это только начало. Она не отступит. Другие тоже будут пробовать. Тебя будут соблазнять, пугать, пытаться купить или сломать. Ты должен быть сильнее. Ты должен быть твердым, как алмаз, и гибким, как сталь. И ты должен знать, что несмотря ни на что, я - твоя единственная реальная опора. Твой единственный... владелец. Он повернул Ландо к себе. Их лица снова оказались близко. Ландо видел в его глазах бурю - гнев, собственничество, что-то похожее на желание, и ту самую ледяную, неумолимую решимость. — Ты понял меня? — спросил Оскар, и его руки теперь лежали на бедрах Ландо, пальцы впивались в шелк брюк. — Да, — выдохнул Ландо. Его собственное тело отвечало на эту близость, на прикосновения, на властный тон. В нем все горело. — Хорошо. И тогда Оскар наклонился и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Губы Оскара были твердыми, требовательными, его язык вторгся в рот Ландо без спроса, но с абсолютной уверенностью в своем праве. Ландо ответил с такой же яростью, вцепившись руками в рубашку Оскара, притягивая его ближе. Это был поцелуй-битва, поцелуй-утверждение, смесь гнева, страха, триумфа и невыразимого влечения, копившегося месяцами. Ландо чувствовал вкус виски и власти на губах Оскара, чувствовал, как его собственное тело плавится и затвердевает одновременно. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно. Оскар прижал лоб ко лбу Ландо. — Ты мой, — прошептал он, и в этом не было вопроса, только констатация. — И я буду защищать то, что мое, до конца. Но помни: эта связь, эта... близость - тоже часть контракта. Она не делает тебя свободнее. Ты готов к этому? Ландо посмотрел в эти ледяные, пылающие теперь глаза. Он видел в них правду. Красивую, страшную, блестящую и безвыходную. — Да, — сказал он, и это была правда. — Тогда иди в свою комнату. Выспись. Завтра будет новый день. И новые задачи. Оскар отпустил его, отступил, снова став непроницаемым. Но на его губах играла тень той же ярости и желания, что бушевали в Ландо. Ландо пошел в свою спальню. Он разделся, стоя перед зеркалом во весь рост. Его тело было покрыто легкой испариной, губы распухли от поцелуя, глаза горели. Он видел на своей коже следы от пальцев Оскара на плечах и бедрах. Он любовался собой, но теперь это было любование не просто красотой. Он провел пальцами по цепи на шее, по губам. Он принадлежал. И в этом рабстве он, парадоксально, чувствовал проблеск той самой силы, которой так жаждал. Силы, которая исходила не от него, но через него. Он лег в постель, прислушиваясь к звукам виллы и моря. Его последней мыслью перед сном было то, что игра, в которую они играли, только что перешла на новый, невероятно опасный и восхитительный уровень. И он, Ландо Норрис, бывший эскорт, был не просто пешкой. Он стал королевой на шахматной доске Оскара. И теперь ему предстояло научиться ходить в любом направлении, чтобы защищать своего короля. И себя. А за окном, в черной воде Средиземного моря, отражались огни виллы, смешиваясь со светом звезд, создавая иллюзию бесконечности, в которой тонули все страхи и рождались все желания.