Десяточка

— Зайдёшь? Вместо приветствия — призыв. Вместо тотально-чёрного — фатальная нагота. Артём ни одно, ни второе принять не торопится. От заката до рассвета времени в избытке. С ней ведь всегда до крайностей: хоть по горло в паводок, хоть на горло поводок. Скупой свет уличного фонаря стыдливо налипает по углам, рассеянно обтекая изящный силуэт. Виток же мартовского ветра жадно кидается ей в ноги, вьётся хмельно вдоль щиколоток до коленей, по бедрам на точёную талию, под грудь, маскируя мурашками бледно-розовый вгрызшийся в кожу мертвее странгуляционной борозды след корсета. — Мне холодно. — Оль, блин. Давай не сегодня, а? Она нетерпимо вскидывает руку, чертит ею небрежный защитный круг: — Надумаешь, дверь на оба замка запри, пожалуйста. Плавный разворот — и балерина, тая в полумраке, возвращается в мрачную глубину осиновой шкатулки. Один в один утопление ведьмы в ледяной, грех очищающей реке. Да блять. Артём раздражённо качает головой. А реши он не надумать, «оба замка» призрак бывшего владельца запирал бы? Сомнительно. Судя по виду соседних домов и количеству окурков вдоль народной тропы до входа в новуютайную мастерскую Ольги Якубович, раньше в этом уютном булгаковском подвальчике барыжили в лучшем случае сивушным коньяком по пять литров в канистре. И двери — вообще не закрывали. Как угораздило только после слепящегося пафоса её магазина, мало того, арендовать здесь помещение — кто ныне без маниакальных фаз — так ещё и ремонт капитальный начать? Ольгу запой адреналиновый приведёт однажды к большой беде. Обязательно приведёт, Оля девочка упорная в том, что ранит наверняка. А у него-то какое оправдание здесь оставаться? Тесная комнатушка справа по коридору наполнена запахом трескучего не_церковного воска, тяжёлых духов и взвесью частиц пудры плотнее, чем гроб — сладко-осенним смрадом тлена. Ольга напротив овального зеркала само безмятежие, гармония во плоти, и плоть-то бренная её и выдает: кровь до бешеных скоростей разогнана, над ярёмной впадиной в такт ритмичным толчкам пульса слабенько колышется воздух. Она не предлагает ни располагаться, ни чувствовать себя как дома. Ничего. И у Артёма волнительно, совсем как на первой взрослой, лет в тринадцать, попойке сводит живот предвкушением анархии, где брать можно всё, что видишь, всё, чего хочется. Где предлагать — моветон. Он сухо сглатывает, запоздало обводя взглядом другую — пустую без Ольги — сторону комнаты. На одиноком кофейном столике греется откупоренная бутылка вина. Без бокалов. Одна на двоих. Ночь. Тайна. Бутылка. Артём нарочито равнодушно прихватывает узкое горлышко пальцами. Ольга неотрывно следит за ним из глубин зазеркалья, за ним — в отражении расширенных зрачков. Руки деловито порхают от крыльев носа к вискам и обратно. Пара резких, с оттяжкой взмахов кистью руки, кистью — в руке и краски в лукавых зелёных глазах воскресают под ровными стрелками. Артём замирает позади неё. Слишком близко — пуговицы наглухо застегнутого пальто вгрызаются в нежное обнажённое плечо, будет слишком — склонить голову и коснуться этой отметины губами. Волосы её слабо колеблются в полукруге свечей тёмной узорчатой паутиной. Чёрной фатой и вдовьей вуалью одновременно. Красиво. Артём в отрешённом упоении перебирает нити-пряди, неспешно скручивая в тонкий жгут вдоль запястья, как убийца в подворотне — удавку. Дно бутылки глухо цокает по мраморно-матовой поверхности трюмо. Ольга вздрагивает, испуганная скорее резкостью следующего движения, чем возможными последствиями. Её грудь задевает лишь тень его руки. — Зайчик, — и вот она снова восхищенно-звонко смеётся, отмечая, как ловко обменял на вино он одну из её женских безделиц, вместо того, чтобы вырывать женское беззащитное сердце. — Аккуратнее, не поранься, я тебя прошу, у меня аптечки нет. Резной гребень холодный и каменисто-твёрдый покрыт поверх малахитового напыления вязью древних символов. Возможно, в прошлой жизни, ему довелось побывать ритуальным кинжалом на алтаре ацтеков.Возможно, Артём и теперь ритуалит во славу древних беспощадных богов, зачарованно водя сверху-вниз по волосам Ольги опасно-заточёнными зубцами. Свечи всё трещат и трещат, предупреждая о чём-то важном, но хрипловатый шёпот легко глушит их болтовню: — Хочешь? Пару дней назад Артём хотел всего лишь отыскать тихое место и перевести дух, пока объективы дотошных операторов или камеры телефонов уважаемых коллег не зафиксировали его персональный взрыв и последствия, пусть менее разрушительные, чем от радиации, зато конкретно для помпезного готического зала и глумливого ебала Череватого — вполне ощутимые. Артём свирепо дёрнул за ручку первую попавшуюся дверь и прыгнул в кроличью нору, пришлось наработать навык мгновенно адаптации, иначе к нежным двадцати пяти гнить ему в психушке, на погосте или нарах, с прежним природным даром приключения на жопу обретать. Шаг за порог, беззвучный щелчок замка позади, руки — наощупь на панически взметнувшиеся холодные предплечья. Они что-то уронили, пятясь в прокуренной темноте. Ольга изумлённо вскрикнула, скорее из боязни упасть тоже, машинально скрестила лодыжки за его спиной, когда Артём с поразительной лёгкостью, слитным рывком, подкинул её над пыльным полом. Атласная юбка её потянулась следом, комкаясь между их телами, мешая ярче ощутить такой контрастный лихорадочный и необходимый жар. — Ты что творишь? — загнутые ведьмовские ногти жестоко впились ему в запястья, отпихивая подальше хаотично скользящие над резинками чулок ладони. Больно, не смертельно. — Артём, не смешно, слышишь? — она осеклась и застыла, словно в этот раз поцелуй, вопреки заветам сказок, не будил принцессу, а обращал в камень. Всё её тело, кроме податливых шелковистых губ. Искусных, искусанных, горько-солёных. — Ты совсем больной, Тём? — спокойно, на грани вежливого, светского любопытства, врачебного интереса, уточнила она после. Нет. Она — раз до сих пор снова и снова выбирает стёсывать наживую ядовитую сигнальную окраску с кожи, трусливо мимикрировать до образа успешной мамочки и жёнушки. Больше не та несчастная девочка-анорексичка из середины нулевых, не та, которой можно изменять и откровенно пользоваться. Та девочка живёт на чёрно-белых размытых фотографиях. И временами забивается поплакать в захламлённые подсобки одного из множества проектов взрослой, лучшей, версии себя. Слёзы её высохли на его щеке, пока они молчали, продолжая то ли обниматься, то ли держаться друг за друга. Её слёзы разъели защитную плёнку, разбудили невидимые посторонним шрамы от срывов того самого пацанчика из рекламы Ostina… — Отпусти, — попросила она наконец утешительным мягким шёпотом и втянула коготки — ладони так же на его шее, не разрывают — гладят невесомо, чешат щенка за ушком. — Я не могу, Тёма. Пожалуйста, ладно? — Сейчас, — ещё немного, пока осознание, что он тут вытворил, не прибило (к кресту). — Нам надо, Оль, мне, нужно… Нужна. Он уловил бархатистый шелест смешка, неужели всё же брякнул это последнее позорное и нелепое слово вслух, вскинул голову, намеренный убедиться отшутиться. — Меня все бросают, — выстрелом внутрь его больной головы. — Какое уж тут нам? Он вздохнул, аккуратно помогая кошке встать на лапки, склонился то ли в глубоком рыцарском поклоне, то ли напрашиваясь на очередную мимолётную ласку прекрасной дамы — расправил подол её платья, она — на миг опасливо задержала дыхание — выпрямился, и поймал её ладони в свои. — Нам, Оль, ладно? Нам надо поговорить. Пару мгновений она размышляла не вырваться ли, пару мгновений он ощущал её близость острее, чем целуя и трогая под юбкой. — Вот как? Ну так приходи ко мне в гости, малыш. Пошалим. — Тёма? Курить, говорю, хочешь? Он выныривает из огня да в полымя, из омута памяти в вязкую трясину настоящего, какая разница, раз гореть везде одна причина. — Не сегодня, Оль. — А даму угостишь? — вряд ли выдвигать узкий верхний ящик трюмо настолько тяжело, но её фальшивые крылья, поверх настоящих шрамов, сходятся на острых позвонках, того и гляди прорвут холёную молочную кожу. Внутри ящика россыпь зажигалок и сигарет без пачек. Презервативов. Без пачек. Тропическое буйство красок. — У дамы свободны руки. — Заняты, — она демонстративно, сперва поднимает над головой, а потом заводит обе руки за спину, доказывает свою правоту, обвивая его колени, дёргает со злостью капризного ребёнка (блять, Оля). — Угостишь? Артём прикуривает, конечно, подносит сигарету к её губам, конечно, и затягивается следом, ловя отчаянно на фильтре тот самый вкус, независящий ни от состава помады, ни от количества алкоголя. Пьянящий без вина. Она морщится слегка, запрокидывает голову на спинку стула. С дымом в её приоткрытые снова, снова податливые губы, он выдыхает: — Помирились? И Ольга резко уворачивается. По красивому лицу пробегает тенью недоумение и трогательная, щемящая сердце Артёму обида. — Если ты о моём муже, — сухо и отрывисто. — То во-первых, это тебя не касается, но ладно, раз уж я тебе там разнылась — с дочерью поссорились, у неё кризис идентичности, бунты и ревность к брату. Уже всё хорошо. Ещё вопросы? — А во-вторых? — Чт…что? Всё. Всё вокруг такое хрупкое, такое, блять, хрупкое. Красно-жёлтый огонёк наполовину целой сигареты, таёт в его пальцах. Ольга, встревоженно охнув, приподнимается было, Артём толкает её обратно, грубовато обрывая демонстрацию безупречных материнских инстинктов. И едва ли просто касаться изломов её нарисованных крыльев, доставляет меньшее удовольствие, чем остужать саднящие ожоги о прохладу её кожи. О её холод. — Ничего. Рад за вас, — оторваться от растерянных, и убийственно-решительных глаз — не так больно, как продолжить выискивать в печальной зелени признаки лжи. Не находя. — Оденься, Оль, заболеешь. Он не ждёт извинений, любых новых признаний, не надеется на взрослые диалоги, «словами через рот», Я-сообщения, и всё прочее такое важное, что он божился ставить во главу угла во всех, дольше одной ночи, связях. Он ждёт на полу в прихожей, устало привалившись к шершавой от краски стене, упрямо прогоняя из мыслей настырную песню про верного пса и мёртвую принцессу. Она по прежнему босая, зато в белой, явно мужской, рубашке. В тусклом полумраке ткань почти прозрачная. Рукава — закатаны на три четверти, прихваченная-таки бутылка — полна всего на три четверти. Вокруг идеально очерченных помадой багряных губ — неровный пьяный контур вина. Артём тяжело вздыхает, протягивает руку. Пьёт, хотя не бросил. Опять. Терпкое, полусладкое и тёплое. Тёплое, даже когда льётся вдоль подбородка за воротник. — Дурак ты, — с задумчивой и обреченной самую малость улыбкой говорит Ольга, опускаясь рядом с ним на колени. Ногти её звонко, звеньями цепи кентервильского приведения, клацают, пока она ловко и методично, уверено, расстегивает все до единой его пуговицы и робко жмётся к груди. И остается только смириться: — Сама, Оль, сама такая. И обнять.