‘ревность как признание’

Путь обратно к академии проходил в гробовом молчании, которое Уэнсдей находила почти комфортным, если бы не то, как Энид периодически поглядывала на неё, едва сдерживая улыбку. Каждый такой взгляд обжигал Уэнсдей сильнее, чем святая вода. Когда дверь их комнаты в общежитии захлопнулась, Энид не бросилась к своему телефону, как обычно. Она села на край кровати Уэнсдей — на «черную половину», нарушая все негласные границы. — Итак, — начала Энид, болтая ногами. — «Таксидермист», Уэнс? Серьезно? Ты была готова выпотрошить бедного Бруно прямо на глазах у всей стаи. Уэнсдей методично снимала плащ, вешая его на плечики с такой аккуратностью, будто это был ритуальный саван. — Он нарушал личное пространство. И его парфюм вызывал у меня мигрень. Мои действия были актом милосердия по отношению к окружающей среде. — Ты ревнуешь, — повторила Энид, на этот раз с мягкой уверенностью, которая раздражала Уэнсдей больше, чем открытая конфронтация. — Ты приревновала меня к нему с того самого момента, как он предложил мне помочь с биологией в понедельник. Уэнсдей замерла. Она медленно повернулась, ее лицо было застывшей маской, но пальцы подрагивали. — Ревность — это признание слабости. Это страх потери. Аддамсы не боятся потерь, мы их празднуем. Мы устраиваем пикники на кладбищах, Энид. — Тогда почему ты выглядишь так, будто хочешь сжечь весь мир, когда кто-то другой заставляет меня смеяться? — Энид встала и сделала шаг к ней. Она была выше на полголовы, и сейчас, в свете луны, пробивающемся сквозь витражное окно, ее разноцветные волосы казались серебристыми. — Потому что их смех фальшив, — резко ответила Уэнсдей. — Твой шум… он специфичен. Он напоминает мне звуки пыток в подвалах нашего поместья. Это единственный вид шума, который я научилась терпеть. И я не позволю какому-то недооборотню с нулевым IQ претендовать на эксклюзивное право вызывать у тебя эти звуки. Энид затаила дыхание. Для любого другого человека это прозвучало бы как оскорбление, но она знала диалект Аддамс. На языке Уэнсдей это было практически признанием в любви. — Ты считаешь мой смех пыткой? — прошептала Энид, сокращая расстояние между ними до минимума. — Самой изысканной из всех, — Уэнсдей не отступила. Она чувствовала тепло, исходящее от Энид, и запах ванили и малины, который теперь навсегда ассоциировался у неё с концепцией «дома». — Ты — хаос, Энид Синклер. Ты — энтропия в розовом свитере. Ты разрушаешь мой порядок, мои принципы и мою способность здраво мыслить. И мысль о том, что этот… Бруно может стать частью этого хаоса вместо меня, вызывает у меня желание совершить военное преступление. Энид тихо рассмеялась, и на этот раз в ее глазах не было насмешки — только нежность. — Уэнс, Бруно просто хотел, чтобы я помогла ему с конспектами. Он по уши влюблен в Аякса, просто слишком стесняется признаться. Он подкатывал ко мне, чтобы я дала ему советы по «стилю оборотней». Уэнсдей на мгновение замолчала. Информационный вакуум заполнился осознанием собственной тактической ошибки. — Его методы сбора информации крайне неэффективны. И это не меняет того факта, что он касался твоего плеча. — Значит, дело только в касаниях? — Энид сделала еще один шаг, так что их носки коснулись друг друга. — А если я коснусь тебя? Ты тоже отправишь меня к таксидермисту? Уэнсдей почувствовала, как её сердце, обычно бьющееся в ритме похоронного марша, предательски ускорилось. — Зависит от формы контакта. Энид медленно, давая Уэнсдей возможность отстраниться в любую секунду, протянула руку и накрыла ладонью холодную щеку Уэнсдей. Ее пальцы были теплыми, а когти — короткими и неопасными. Уэнсдей не вздрогнула. Она прикрыла глаза, почти незаметно прижимаясь к этой ладони. — Я никуда не ухожу, Уэнс, — тихо сказала Энид. — Ни к Бруно, ни к кому-либо еще. Никто не сможет заменить мне твою одержимость смертью и твои ужасные манеры. Уэнсдей открыла глаза. В их глубине больше не было холода — только странная, темная решимость. — Хорошо. Потому что я уже начала составлять список мест, где можно спрятать тело оборотня так, чтобы его не нашли до следующего ледникового периода. Будет жаль, если мои труды пропадут зря. Энид улыбнулась и, прежде чем Уэнсдей успела вставить еще одно язвительное замечание, наклонилась и быстро поцеловала ее в уголок губ. Это было мимолетное касание, как взмах крыла летучей мыши, но для Уэнсдей это было сравнимо со взрывом сверхновой. — Ты нарушила мой протокол безопасности, — пробормотала Уэнсдей, хотя ее рука сама собой легла на талию Энид. — Тебе придется меня наказать, — подмигнула Энид, сияя ярче, чем все светящиеся грибы в лесу. Уэнсдей посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. — Я выберу самую мучительную пытку. Мы будем смотреть марафон романтических комедий. С попкорном. И ты будешь молчать все три часа. — О нет, только не это! — притворно ужаснулась Энид, обнимая Уэнсдей за шею. — Ты действительно монстр. — Я знаю, — ответила Уэнсдей, и в уголке ее рта на мгновение появилась тень улыбки — редкое и опасное явление, которое предназначалось только для Энид. Вещь, наблюдавший за сценой из-под кровати, довольно щелкнул пальцами. В комнате 48 по-прежнему царил хаос, но теперь этот хаос был общим. А Бруно... Бруно, пожалуй, стоило держаться подальше от левого крыла академии еще пару недель. На всякий случай.