Антидот

Вольтерра была моей крепостью. Воздух здесь пах древней пылью, ладаном и ледяной, чистой пустотой. Я вдыхал его тысячу лет, и он стал синонимом покоя. А потом, в один из тех бесконечных дней, когда время капало, как вода со сталактита, я вышел на один из скрытых балконов, что нависают над нижними террасами города. Просто чтобы сменить картину статичной росписи в зале на картину движущихся, жужжащих внизу людей. Это было похоже на наблюдение за аквариумом с тусклыми рыбками. И тогда ветер принёс этот запах. Представьте, что всю жизнь вы слышали одну ноту — низкий, монотонный гул. Как вдруг, сквозь него, прорывается звук скрипки, сыгранный на краю обрыва. И его существование отменяет все остальные звуки. Так было с этим ароматом. Это не была кровь. Не было знакомого, острого зова «певца» — той редкой человеческой крови, что сводит с ума от жажды. Это было композицией, сложнейшим, невозможным букетом. Сладкая тяжесть мёда, только что вынутого из улья. Дымчатая горечь полыни, растущей на заброшенных пустырях. И под этим — запах влажной, тёплой земли после первого весеннего дождя. Живой, плодородной, дышащей. Что… что это? Это не вызывало жажды, во рту не появилось знакомого острого слюноотделения, в горле — жжения. Напротив. Жажда, вечная, тихая тень на краю сознания, на мгновение затихла, её место заняла другая потребность. Потребность впустить этот запах внутрь, разобрать его на молекулы, понять, как он устроен. Запах вёл вниз, к рыночной площади. Я двинулся за ним, как лунатик. Люди расступались, не понимая почему, ощущая лишь безотчётный страх. Меня это не волновало. Я увидел её. Она стояла у лотка со старыми книгами, перелистывая потрёпанный фолиант. Солнце золотило пряди её светлых волос. Лицо обычное. Милое, но не ослепительное. В свитере с высоким воротником и простых джинсах. Всё в ней кричало о простоте, о мимолётности, о человеческой обыденности. И из этого хрупкого сосуда из плоти и костей исходил тот самый симфонический взрыв запаха. Контраст был настолько оглушительным, что я не мог его осмыслить. Как может такая глиняная амфора содержать в себе нектар богов? Богохульство против всех законов природы, которые я знал. Она подняла голову, почувствовав на себе вес моего взгляда. Её глаза, тёплые, карие встретились с моими, в них было настороженное любопытство к слишком пристально смотрящему незнакомцу. Она не догадывалась о своём запахе. Не знала, что я такое. Это осознание добавило в моё замешательство новый оттенок — абсурда. Я, Деметрий Вольтури, правая рука Аро, был сбит с толку, парализован ароматом, источник которого даже не подозревал о своей силе. Я подошёл. Не помню, как, просто оказался рядом. Слишком близко для приличий. Я должен был убедиться, что это не мираж. Запах усилился, обрушился на меня водопадом. Он опьянял, успокаивал какую-то древнюю тревогу, о которой я и не подозревал. И одновременно — возбуждал. Не плоть, ум. Душу, если таковая у меня оставалась. — Эта книга, — голос прозвучал неестественно. Я не разговаривал с людьми просто так веками. — О чём она? Девушка вздрогнула, отступив на полшага, её пальцы сжали переплёт. Настороженность в её глазах сменилась лёгкой тревогой. Я был для неё просто странным, возможно, нездоровым человеком, нарушившим её личное пространство. — О… о растениях. Лекарственных, — ответила она, и её голос был как её запах — тёплый, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась. — Лекарственных, — повторил я, как эхо, глядя не на книгу, а на линию её шеи, где под кожей бился пульс. Этот ритм отзывался во мне странным, глухим гулом. Я почувствовал дикое, неконтролируемое желание не укусить, прикоснуться кончиками пальцев. Это желание было настолько чуждым, таким необъяснимым, что я отшатнулся сам от себя. Что со мной происходит? — Вы… вы себя хорошо чувствуете? — спросила она, и в её голосе прозвучала искренняя, человеческая забота. Она видела мою бледность, мою отстранённость, мою неестественную неподвижность. И волновалась за меня. Ирония была настолько горькой, что я чуть не рассмеялся. Вечный хищник, принявший вид раненой птицы в глазах своей не подозревающей ни о чём добычи. — Я… — я запнулся. Что я мог сказать? Меня привёл сюда ваш запах, который сводит с ума, но не так, как должен. Я не знаю, кто вы, но вы нарушаете покой моей вечности. — Я ищу редкое растение. Подумал, вы можете разбираться в этом. Ложь пришла неожиданно легко. Я хотел разговорить её, удержать рядом, продлить этот мучительный, восхитительный контакт. Она сморщила лоб, изучая меня. Настороженность никуда не делась, но её перебил профессиональный интерес. Она была садовником, травницей, как выяснилось. Её лицо оживилось. — Какое именно? Может, я смогу помочь. И она начала говорить о почвах, о свете, о свойствах корней и листьев. Её слова текли, а я почти не слышал их. Я был поглощён наблюдением за движением её губ, за искорками в глазах, когда она говорила о любимом деле. Её настороженность постепенно таяла, уступая место увлечённости рассказчика. Она видела во мне лишь странного, но заинтересованного слушателя. Каждая её улыбка, каждый жест были для меня огнём, потому что они были искренними и были обращены не к охотнику, не к монстру, а к человеку, которым я не был. Я стоял там, в толпе, и чувствовал, как во мне происходит раскол. Рациональная часть, холодная и ясная, кричала: «Она человек. Её кровь может быть интересна для изучения Аро. Уведи её. Используй». Но другая часть, новая, глухая и тёмная, лишь тянулась к этому теплу, к этому звуку её голоса, к этому покою. Когда она закончила и посмотрела на меня с вопросом, я понял, что не могу схватить её, унести в мир теней. Не сейчас. Не так. — Вы… были очень любезны, — сказал я. — Мне нужно идти. Растерянность промелькнула в её глазах. Она кивнула. — Надеюсь, вы найдёте своё растение. Я отступил. Шаг за шагом, разрывая эту невидимую нить запаха, которая тянулась от неё ко мне. Каждый шаг был пыткой. Я скрылся в тени, наблюдая, как она снова погружается в книгу, как обычная человеческая жизнь возвращается к ней.

***

Возвращение в Вольтерру было подобно погружению в ледяную баню после ожога солнцем. Каменные своды казались мне пустыми, безжизненными в самом прямом смысле. Я стоял в тронном зале, докладывая Аро о беглецах, видел его проницательный взгляд, скользящий по моему лицу, но не цепляющийся ни за что. Внешне мой щит был идеален, внутри же всё было иначе. Я ловил себя на том, что бессознательно вдыхаю глубже, пытаясь уловить хотя бы эхо в каменном воздухе. Безуспешно. Аро что-то сказал, отпуская меня кивком, я поклонился и вышел. В своих покоях прошёл к балкону. Внизу люди тихо переговаривались, их запах — пот, простая еда, ткань, кровь — достигал меня, плоский и одномерный. Он был пародией на то, что я искал. Меня тянуло. Это было ощущение, с которым я не сталкивался со времен человечества. Тупая, ноющая тяга в центре груди, там, где должно биться сердце. Ощущение пустоты, которую нужно заполнить. Я схватился за каменный парапет, и под моими пальцами мрамор затрещал. Абсурд. Моё тело — орудие, выкованное из тьмы и силы. Оно не знает усталости, не знает немощи. Оно не может «томиться». И всё же. Я закрыл глаза, и перед веками немедленно встала она. Я видел, как солнечный свет играет на прядях у её висков, чувствовал исходящее от нее излучение, слышал тихий, немного хрипловатый тембр её голоса. Мое нутро сжалось спазмом фантомной потери. Как будто часть меня, о существовании которой я не подозревал, осталась там, на площади, рядом с ней. И теперь эта часть требовала возвращения. Я попытался анализировать хладнокровно, как анализирую угрозу. Что она такое? Мутант? Её кровь должна была быть проанализирована, Аро должен знать. Это могло быть оружием или ключом к чему-то. Но мысль привести её сюда, в эту каменную гробницу, под холодные, жадные взгляды Вольтури, вызвала во мне волну чего-то острого и протестующего. Это было бы осквернением. Как сорвать тот редкий цветок, о котором она говорила, и засушить его между страницами отчета. Он умрёт, его аромат умрет. И этот призрачный, мучительный покой, что я испытал рядом с ней, растворится без следа. Я открыл глаза, сумерки сгущались над Вольтеррой. Скоро я смогу выйти, не прячась от последних лучей. Мысль об этом зажгла во мне лихорадочную, нетерпеливую искру. Сейчас. Мне нужно сейчас. Но зачем? Что я скажу? «Я вернулся, потому что ваш запах сводит меня с ума»? Она снова посмотрит на меня с этой человеческой, губительной настороженностью. Может, даже испугается, исчезнет. Мысль о том, что она может уехать, сменить город, что этот запах навсегда исчезнет из моего мира, была невыносимой. Это была бы не просто потеря добычи или загадки. Это было бы отсечением единственного источника цвета в моем монохромном существовании. Физическое влечение не ослабевало. Я чувствовал слабость, как будто мой вековой покой, моя сила питались не только кровью, но и тишиной, которую теперь нарушил этот аромат. И вернуть равновесие можно было только им. Я не мог остаться здесь. Каждая секунда в этой безвоздушной пустоте была пыткой. Мне нужно было снова оказаться там, где пахло жизнью, ею. Даже если я буду просто стоять в тени, наблюдая. Даже если этот аромат будет разбавлен тысячами других. Даже если она меня не увидит.

***

Я вошёл в спящий городок. Он пах сном, сыростью, остатками ужина. И тут, наконец, на краю восприятия — оно. Слабый, разбавленный расстоянием и стенами. Я замер, втягивая воздух, и мир на миг обрёл чёткость. Пустота внутри сжалась, уступая место лихорадочному, почти болезненному предвкушению. Я нашёл её дом легко. Небольшой, старый, прислонившийся к каменной стене с вьющимися розами у входа. Её дух витал здесь, как дым от очага, вплетаясь в запах старого дерева и известняка. В её окне горел свет. Я видел её силуэт, двигающийся за занавеской. Она что-то делала на кухне — мыла чашку, резала фрукт. Каждое движение было простым, человеческим, бесконечно далёким от всего, что было моей жизнью. И каждое — завораживающим. Я наблюдал, как она наклоняет голову, как поправляет волосы, как подносит что-то ко рту. Моё зрение было достаточно острым, чтобы видеть лёгкую улыбку, касавшуюся её губ, когда она, видимо, вспомнила что-то. Спокойствие исходило от неё, как тепло от печи. Оно было частью запаха, и оно действовало на меня, как наркотик. Напряжение начало таять, уступая место странной, тяжёлой истоме. Потом свет на кухне погас. Через несколько минут зажегся в другой комнате — спальне, как я понял. Занавеска была не такой плотной, и я видел больше. Она сняла свитер, осталась в простой хлопковой майке. Я увидел линию её плеч, изгиб ключицы, тень между грудями. Мои пальцы впились в камень стены, и он затрещал. Это не было вожделение в человеческом смысле, это было что-то более примитивное. Жажда приблизиться к источнику этого спокойствия, этого запаха, этого тепла, и погрузиться в него, перестать быть собой — холодным, острым, вечным наблюдателем. Она наклонилась, стягивая джинсы. Я видел изгиб её спины, бёдра, оголённые ноги. Она была хрупкой, совершенно беззащитной и невероятно, опасно живой. Каждая клеточка моего существа кричала о нарушении дистанции. Это было против всех законов, всех инстинктов охотника, но более сильный закон, новый и дикий, владел мной сейчас. Она потушила свет, комната погрузилась в полумрак, освещённый лишь отсветами уличного фонаря. Я видел смутные очертания кровати, её фигуру под одеялом. И тогда понял, что не могу уйти. Мысль оставить её там, за стеклом, и вернуться в свою каменную пустоту, была невыносима. Физическая тяга стала почти непереносимой. Это было как магнитное поле, притягивающее железо. Я сопротивлялся пару минут, сжимая челюсти до боли, но сопротивление было тщетным. Я огляделся. Улица пуста. Окно её спальни было старым, с простой защёлкой. Я приоткрыл створку — скрип был тише шёпота — и скользнул внутрь, как струйка чёрного дыма. Воздух в комнате был насыщен ею. Здесь не было посторонних запахов. Только он, концентрированный, чистый, неразбавленный. Я замер на месте, едва не пошатнувшись. Краем зрения я видел комод, стул, зеркало, но все они были просто фоном. Центром вселенной была кровать, и тихое, ровное дыхание, доносящееся оттуда. Каждый шаг давался с невероятным усилием воли. Не для того, чтобы подойти, а для того, чтобы не сделать рывок. Мои инстинкты, сбитые с толку, бушевали. Одна часть требовала схватить, вонзить клыки, попробовать этот невыносимый аромат на вкус. Другая, новая и непонятная, хотела лишь одного — лечь рядом, прижаться к этому источнику тепла и запаха, и позволить ему растворить лёд в моих жилах. Я остановился в двух шагах от кровати. Так близко, что чувствовал исходящее от её тела тепло. Оно было слабым, человеческим, но для меня оно пылало, как костёр в ледяной пустыне. Моя рука непроизвольно поднялась, пальцы вытянулись, жаждущие прикосновения. Я представлял, как они коснутся её щеки. Какая она на ощупь? Тёплая, мягкая, живая? Её аромат усилится от моей кожи? Я почти чувствовал этот контакт… И с силой опустил руку, сжимая её в кулак. Прикосновение разбудит её. Она увидит меня — незнакомца, вторгшегося в её дом, стоящего над её кроватью в кромешной тьме. В её глазах будет ужас, паника, и этот прекрасный, сложный запах испортится, пропитается адреналином страха. Он станет другим. Я не мог этого допустить. Я стоял, как истукан, раздираемый невыносимым противоречием. Притяжение было мукой. Быть так близко и не касаться — это была пытка изощрённее любой, что мог придумать Аро. Каждая клетка моего вампирского тела, созданная для захвата и потребления, бунтовала против этой неподвижности. Она была здесь, её жизнь, её тепло, её дух — всё, в чём я теперь отчаянно нуждался, — были в пределах досягаемости. И я не мог этого взять. Время потеряло смысл. Я мог простоять так минуту или час. Я просто дышал, вдыхал её, наполнял этим ароматом свою ледяную пустоту, пытаясь утолить голод, который только разгорался от близости. И тогда она пошевелилась. Лёгкий вздох, поворот на бок. Одеяло сползло, обнажив плечо. И её запах, исходящий от обнаженной кожи, ударил с новой силой. Это было слишком. Предупредительный инстинкт охотника, всё ещё живший во мне, крикнул: «Она просыпается». Я отпрянул. Одно мгновение — и я был у окна. Ещё одно — и я снова на улице, в тени. Я смотрел на окно. Она ворочалась, сонно натягивая одеяло. Не проснулась, не увидела. Облегчение смешалось с дикой, яростной фрустрацией. Я получил свою дозу и теперь нуждался в ней ещё больше. Я стоял в темноте, и мысль выкристаллизовывалась, холодная и ясная, как алмаз, в бушующем хаосе чувств. Я не могу быть тенью у окна. Не могу быть ночным нарушителем. Это… недостойно. И главное — это не даёт того, чего я хочу. Не дает контакта, не дает возможности быть рядом, когда она бодрствует, когда её дух сияет полной силой, а не тлеет во сне. Мне нужен доступ. Она должна захотеть видеть меня рядом. Как? Я — чужеродное, холодное, пугающее существо. А она — солнечная, земная, осторожная. Но у неё есть страсть к растениям, к земле. К тем самым запахам, что составляют её собственную сущность. Я посмотрел на свои руки, способные ломать сталь. Они были бесполезны. Мне нужен был не силовой приём. Нужна была стратегия, приманка. То, что заинтересует её настолько, что пересилит естественную настороженность. Я в последний раз посмотрел на тёмное окно, втянув в себя последний глоток ночного воздуха, несущий эхо её запаха. Завтра я перестану быть тенью. Я стану кем-то другим. Кем-то, кого она захочет впустить в свой мир.

***

Я мчался сквозь предрассветные холмы не как охотник, а как призрак, гонимый собственным безумием. Ветер свистел в ушах, смывая с кожи остатки её теплого воздуха, и с каждой милей пустота внутри расширялась, превращаясь в гулкую, ноющую пустыню. Вернувшись в Вольтерру, я поднялся на самую высокую, заброшенную башню, туда, где ветер выл свободно, не задерживаясь о камни. Мне нужна была эта стерильная, режущая струя. Чтобы мыслить. Она должна захотеть. Сама. Это был единственный возможный путь. Но как? Сила? Угроза? Соблазн? Всё это было бесполезно. Сила её только оттолкнёт, как оттолкнула в первый раз. Соблазн… Что я мог предложить? Богатство? Бессмертие? Её мир пах землёй и мёдом, а не золотом и властью. Эти ценности для неё были бы чужды, как я сам. Она была садовником. Её душа говорила на языке корней и семян. Значит, и я должен заговорить на нём. Но я был камнем. Что я знал о жизни, пробивающейся сквозь трещины? Ничего. Я знал только, как создавать эти трещины. Отчаяние пыталось подняться в горле, но я загнал его обратно. Если она — загадка, то я буду тем, кто её разгадывает. План начал складываться не из логики, а из отчаяния и одержимости. Он был извращённым, требовал не силы, а терпения. Что могло привлечь садовника? Редкое растение. Легендарное, считающееся утраченным. У меня были ресурсы. Библиотеки Вольтури хранили не только летописи расправ, но и трактаты по забытой алхимии и ботанике, собранные за века. У меня было время. И теперь у меня была цель. Я спустился в подземные архивы. Я искал миф и нашёл его — в потрёпанном манускрипте XV века, написанном рукой монаха-отступника, увлечённого «дьявольской флорой». Роза Снов. Растение, которое, по легенде, цвело только в лунном свете на местах древних захоронений, а его аромат мог исцелять душевные раны или навевать вещие сны. Считалось вымершим. Это была идеальная легенда. Достаточно правдоподобная, чтобы заинтересовать учёного. Достаточно мистическая, чтобы затронуть душу поэта, которая, как я подозревал, в ней тоже жила. Но одного манускрипта было мало, нужен был артефакт. Я вспомнил о коллекции Аро — среди прочих диковинок там была засушенная, почерневшая ветка в стеклянном футляре, подписанная «Шип из сада Гесперид». Чушь, конечно. Но выглядела она соответствующе — древней, мёртвой, загадочной. Этого было достаточно для начала. Теперь — личность. Я не мог явиться к ней как Деметрий, этот образ был пропитан холодом и угрозой. Мне нужна была маска учёного, коллекционера, такого же увлечённого, как она, но чуть более доступного. Я достал одежду — не мои привычные мрачные одеяния, а простые, но качественные штаны и рубашку тёмных, нейтральных тонов. Плащ из тонкой шерсти, чтобы скрыть неестественную статность, но не выглядеть театрально. Я тренировался перед зеркалом — как ослабить осанку, как сделать взгляд менее пронзительным, как придать лицу выражение не холодной отстранённости, а сдержанной, вежливой заинтересованности. Это был самый сложный акт в моей жизни. Следующим вечером я снова стоял на пороге её магазинчика трав и старых книг. Но на этот раз вошёл не как тень, а как клиент. В руках у меня был аккуратный кожаный футляр. Колокольчик над дверью звякнул. Она подняла голову из-за стойки, где перебирала засушенные листья мяты, увидела меня. Настороженность мгновенно окутала её, как лёгкая дымка. Узнала. — Здравствуйте, — сказал я, и мой голос прозвучал мягче, чем обычно. — Прошу прощения за беспокойство в тот раз. Я… неловко вёл себя. Она молча кивнула, не отпуская настороженности. Её запах, здесь, в её святая святых, был ещё ярче, ещё сложнее. Он смешивался с ароматами сотен трав, и от этого становился ещё богаче. Мне потребовалось всё моё самообладание, чтобы не закрыть глаза и не просто стоять, вдыхая. — Я вернулся, потому что наткнулся на кое-что, что, как мне показалось, может вас заинтересовать, — я положил футляр на прилавок. — Я коллекционер редких ботанических артефактов. И в моих руках оказалось нечто… спорное. Мне нужна консультация эксперта. Любопытство — сильнее страха. Оно зажгло искорку в её карих глазах. Она медленно подошла, не сводя с меня взгляда. — Что это? — спросила она. Я открыл футляр. Внутри, на чёрном бархате, лежала та самая засохшая ветка в прозрачной капсуле, а рядом — аккуратная копия страницы из манускрипта с рисунком Rosa Somniorum и выдержкой из текста. Она замерла. Настороженность не исчезла, но её оттеснил профессиональный азарт. Она наклонилась, и я увидел, как её зрачки расширились, впитывая детали. Её пальцы, не дотрагиваясь, повисли над стеклом. — Это… Rosa Somniorum? — прошептала она, и в её голосе было благоговение. — Но её же считают мифом. Выцветшей романтической выдумкой. — Именно так, — сказал я, и вложил в голос смущение учёного, столкнувшегося с аномалией. — Образец… сомнителен. Происхождение тёмное. Но текст слишком специфичен в описании почвы, цикла цветения. Я не ботаник, просто собираю древности. И мне нужен взгляд того, кто разбирается в растениях по-настоящему. Кто чувствует их. Последняя фраза сорвалась нечаянно. Слишком личная. Но она, поглощённая артефактом, не заметила. Она наконец подняла на меня взгляд, и в нём уже не было отчуждения. Был интенсивный, живой интерес. — Вы позволите мне это изучить? — спросила она. — У меня есть книги, справочники… Я могу провести сравнительный анализ. Моё нутро сжалось от триумфа, такого острого, что он был почти болью. Она клюнула. — Конечно, — я сделал шаг назад, давая ей пространство, показывая, что не представляю угрозы. — Я был бы очень признателен. Меня зовут Дэмиен. — Ложное имя, отголосок моего настоящего, вырвалось легко. — Лира, — автоматически представилась она, уже открывая футляр с осторожностью хирурга. Я наблюдал, как она работает. Она забыла обо мне, что-то бормотала себе под нос, сравнивая прожилки на рисунке с трещинами на образце, листала свои собственные, пахнущие стариной фолианты. Я стоял в стороне, позволяя ей погрузиться в свою стихию. Я стал фоном, и впервые за всю эту безумную эпопею мучительная тяга в груди утихла, сменившись другим чувством — напряжённым, болезненным удовлетворением. Я был рядом. Я был впущен. Я вызывал в её глазах интерес, а не страх. Через час она выдохнула, откинувшись на спинку стула. — Это… потрясающе. Образец, конечно, мог быть подделан, но описание… Оно слишком точно в деталях, которые не знали бы фальсификаторы. Почва, обогащённая известняком, лунный цикл. Это… это может быть что-то реальное. — Вы думаете, её ещё можно найти? — спросил я, и в моём голосе была неподдельная (потому что отчасти искренняя) жажда узнать. Она посмотрела на меня, и теперь в её взгляде было уважение к собрату по увлечению, пусть и странному. — Теоретически… да. Если знать, где искать. Но это места… особенные. Заброшенные кладбища, старые святилища. — Я могу помочь с поисками, — сказал я быстро. Слишком быстро. Но смягчил: — У меня есть доступ к некоторым… закрытым архивам. Картам. Она задумалась, снова поглаживая футляр. Борьба читалась на её лице: естественная осторожность против жгучего профессионального любопытства. Любопытство победило. — Хорошо, — сказала она наконец. — Давайте объединим усилия. Я — ботаническая часть. Вы — историко-картографическая. Я кивнул. План не просто работал — он приносил плоды. Она не просто терпела моё присутствие, она предлагала партнёрство. Когда я уходил, договорившись встретиться через пару дней для «сверки данных», она проводила меня до двери с лёгкой, задумчивой улыбкой. — Спасибо, Дэмиен. Это… неожиданно. Но очень интересно.

***

Дни между нашими встречами были пыткой, растянутой на тиканье вековых часов. Моя комната в Вольтерре теперь казалась не просто пустой — она была враждебной в своей стерильности. Каждый камень, каждый луч пыльного света, падавший из узкого окна, кричал об отсутствии её запаха. Тяга стала физиологической потребностью, невыносимым зудом под кожей, постоянным, низкочастотным гулом в костях. Я ловил себя на том, что бесцельно брожу по коридорам, мои пальцы непроизвольно сжимались, будто пытаясь ухватить эфемерный аромат. Аро заметил мою отстранённость, его взгляд скользил по мне на совете, но я умел быть непроницаемым. Наконец настал вечер нашей «экспедиции». Я ждал её на краю старого кладбища, у подножия кипарисов, чьи силуэты крючились на багровом закате. Ветер нёс запах сырой земли, мха и тлена — всё, что я обычно презирал. Но сегодня он был фоном для главного события. И вот она появилась. Лира шла по тропинке, в простых рабочих штанах и тёплом свитере, с рюкзаком за плечами. В руках — фонарь и папка с картами, которые я ей предоставил — изысканные подделки, нарисованные по памяти с реальных средневековых схем. Воздух вокруг неё зашевелился, наполняясь знакомой симфонией. Я сделал шаг навстречу, и вся моя дисциплина, вся тысячелетняя выдержка ушли на то, чтобы моё лицо не исказилось гримасой чистого, животного облегчения. Как будто я задыхался и наконец вдохнул. — Дэмиен, вы уже здесь, — улыбнулась она, и её улыбка в полумгле была тёплым пятном в холодном мире. Её настороженность притупилась, вытесненная азартом охоты за легендой. — Лира, — кивнул я. — Надеюсь, карты не подвели. — Они потрясающе детализированы, — сказала она с искренним восхищением, зажигая фонарь. Луч света выхватил из темноты старые, покосившиеся надгробия. — Место идеально подходит под описание. Богатая известью почва, уединение… и соответствующая атмосфера. Она двинулась вперёд, и я пошёл рядом, отстав на полшага. Так я мог видеть её профиль, освещённый фонарём, и, что важнее, вдыхать полной грудью. Первые минуты были относительным покоем. Она говорила о почвенных составах, о микоризе, о том, как некоторые растения тянутся к определённым минералам. Её слова текли, а я лишь кивал, поглощённый другим процессом. Каждый её шаг, каждый жест рукой, каждый поворот головы — всё это выпускало в воздух новые оттенки её аромата. Когда она запрокинула голову, глядя на звёзды, обнажив шею, — в нём проступила тонкая, солоноватая нота кожи. И тогда началось. Близость. Всего метр между нами. Тепло её тела достигало моей холодной кожи, и это было как прикосновение раскалённого утюга к льду — болезненно и завораживающе. Мышцы спины и плеч напряглись до дрожи, как у хищника перед прыжком. Внутри всё сжалось в тугой, горячий узел желания стереть эту дистанцию, обвить её, вобрать в себя этот аромат всем существом, кожей, лёгкими, позволить ему заполнить каждую пустоту. Я сжал кулаки в карманах плаща. — Смотрите, — она внезапно остановилась и указала на участок земли у основания полуразрушенной гробницы. — Почва здесь иная. Рыхлее. Темнее. Она опустилась на колени, отложив фонарь. И, когда она склонилась над землёй, её запах, сконцентрированный, тёплый, исходящий от согнутой спины и склонённой головы, ударил в меня, как волна. У меня потемнело в глазах, в ушах зазвенело. Я сделал шаг назад, боясь, что рухну на колени рядом с ней, не в силах сопротивляться. — Вы… в порядке? — она обернулась, и луч фонаря осветил моё лицо. Я, должно быть, казался бледным как смерть. Что, впрочем, было моим естественным состоянием. — Да, — я выдавил сквозь стиснутые зубы. — Прохладно. Она пожала плечами и снова углубилась в исследование. А я стоял, как пригвождённый, и сражался с каждой клеткой своего тела, которая требовала прикосновения, с памятью мышц, которая знала, как быстро, как беззвучно можно сомкнуть расстояние и обхватить её, с воображением, которое рисовало, как мои холодные пальцы ложатся на её тёплый затылок, как её запах взрывается в непосредственной близости… Это было сумасшествие. Чистейшей воды безумие. Я, чья сила могла согнуть стальной прут, дрожал от усилия не сделать простейшее движение. — Кажется, я что-то нашла! — её возглас, полный восторга, пронзил моё смятение. Она осторожно, кончиком маленькой лопатки, отгребла землю. Там, среди камней и корней, лежало несколько сморщенных, почерневших семян, не похожих ни на что привычное. Они были настоящими — я раздобыл самые редкие, неопознаваемые семена из хранилищ Вольтури и заранее закопал здесь. Но для неё это было чудом. — Боже мой… — она прошептала, зачарованно глядя на них в свете фонаря. — Это может быть… Это действительно может быть оно. Она подняла на меня взгляд, и в её глазах горел такой чистый, такой живой восторг, что у меня перехватило дыхание. В этот момент её запах изменился. Горечь полыни отступила, сладость мёда стала ярче, а нота влажной земли наполнилась искристыми, искрящимися переливами счастья и открытия. Это было невыносимо прекрасно, как смотреть на солнце и слепнуть. Лира вскочила на ноги, забыв об осторожности, и схватила меня за руку. Её прикосновение было электрическим разрядом. Тёплое, живое, шершавое от земли. Оно прожигло ткань моего рукава и вонзилось в мою мёртвую плоть. Вся моя борьба, всё напряжение мгновенно испарились, сметённые этим простым жестом. Её запах обрушился на меня с новой, сокрушительной силой. В голове зашумело, зрение потеряло фокус. Единственное, что существовало, — это её пальцы на моём запястье и безумный, всепоглощающий порыв. Притянуть её. Прижать к себе. Вдохнуть этот аромат прямо от её шеи. Обнять её так, чтобы он впитался в мою одежду, в мою кожу, навсегда. Я тихо застонал, звук вырвался сам, против моей воли. Она вздрогнула и отняла руку, как от огня. Восторг в её глазах сменился смущением и новой, острой настороженностью. — Простите! Я… я не сдержалась. Это же невероятно! — Да, — прохрипел я, отступая на шаг, разрывая эту невыносимую близость, которая была одновременно раем и адом. Тело протестовало, каждый нерв кричал о потере. — Невероятно. Вам… вам стоит осторожно их собрать. Я отвернулся, делая вид, что рассматриваю гробницу, чтобы скрыть дрожь в руках и, возможно, дикую, голодную гримасу, которая пыталась исказить моё лицо. Мне пришлось вцепиться в холодный камень, чтобы не рухнуть. Запах её радости ещё витал в воздухе, смешанный теперь с лёгким смущением, и он был ещё более опьяняющим. Она, всё ещё взволнованная, но теперь сдержанная, аккуратно упаковала находку. Мы молча шли обратно по тропе. Тишина между нами была густой, напряжённой, но по иной причине для каждого из нас. Для неё — смущение от своей вспышки и размышления о находке. Для меня — титаническая борьба за то, чтобы просто идти рядом, а не схватить её и не унести в ночь. Когда мы вышли к обочине дороги, где она оставила свой старенький автомобиль, она обернулась. — Спасибо вам, Дэмиен. Я в неоплатном долгу. — Не стоит, — сказал я. — Это я в долгу. За возможность стать частью этого. Она улыбнулась, уже мягче, и кивнула. — До связи. Я буду изучать семена. Надеюсь, они жизнеспособны. Я стоял и смотрел, как задние огни её машины растворяются в темноте. И только когда последний отсвет исчез, я позволил себе согнуться пополам, опереться руками о колени и просто дышать. Воздух был пуст. Её запах уезжал, унося с собой свет, тепло и смысл. Физическая тяга вернулась с утроенной силой, теперь отягощённая памятью о её прикосновении, о её сияющих глазах, о её запахе, смешанном с радостью открытия.