Лотос и роза

Лян шел рядом с паланкином, направляя носильщиков. Налево. Направо. Мимо лапшичной, мимо лавки благовоний. Глубже в лабиринты Нанши, где кончались широкие улицы иностранного квартала и начинался настоящий Шанхай. Переулки сужались. Дома стояли так близко, что почти соприкасались крышами. Даже днем здесь царил полумрак. — Стой, — велел Лян. Носильщики опустили паланкины. Из переднего выбрался Кэрроу. В западной одежде и нелепой шляпе, которую варвары носят, чтобы казаться выше — здесь он выглядел так же неуместно, как павлин в курятнике. Из второго паланкина, тяжело дыша, вылез Харгрейвз. Вытер платком потное лицо. — Прошу следовать за мной, — попросил Лян. Кэрроу небрежно бросил монеты носильщикам, и Лян повел варваров вглубь переулка. Темнота сгущалась. Что-то зашуршало впереди — крыса или собака. Кэрроу инстинктивно потянулся к боку, где сюртук предательски топорщился над кобурой. «Боится», — с холодным удовлетворением отметил Лян. Переулок вывел их к невзрачному зданию без единого фонаря. Серые стены, глухо закрытые окна. Ничего не выдавало, что в этом доме скрывается один из самых дорогих — и самых секретных — борделей Нанши. Дом мамы Чжу. Место, где встречались те, кто не мог встречаться открыто. Кэрроу окинул здание брезгливым взглядом. — Что это за сарай? — скривился он. — Мы точно по адресу? — Да, сэр, — ответил Лян. — Мандарин выбрал место, где не задают лишних вопросов. Дверь бесшумно отворилась, и в проеме возникла женщина. Неопределенного возраста — сорок? Шестьдесят? Лицо гладкое, накрашенное белилами, но вокруг глаз — паутинка морщин. Темно-синий шелковый халат — не ярко-алый куртизанок, а цвет богатой вдовы. Она поклонилась. — Прошу, почтенные гости. Первый этаж встретил их полумраком и тишиной. Никакого главного зала с музыкой и смехом обычного борделя. Только узкий коридор, закрытые двери, лестница в глубине. Поднимаясь на второй этаж, Лян почувствовал, как воздух становится гуще. Сандал, благовония. И под ними — едва различимый сладковатый запах. Опиум. Презрение скрутило губы. Яд, которым варвары травят Китай. Мама Чжу остановилась перед дверью в конце коридора. Стенку подпирал громила с дубинкой за поясом. Он окинул пришедших оценивающим взглядом — задержался на варварах, затем кивнул маме Чжу. Та постучала дважды. Изнутри послышалось тихое разрешение. Она открыла дверь и отступила, жестом приглашая войти. В комнате царил полумрак. Бумажные фонари отбрасывали мягкий свет на низкий лакированный стол. Вокруг — шелковые подушки для сидения. На столе — чайник, чашки из тонкого фарфора, блюда с закусками, бутылка рисовой водки. За столом, с чашкой чая в руке, сидел мандарин Тун. Фиолетовый халат с золотыми журавлями переливался в свете фонарей. На мизинцах поблескивали золотые чехольчики, прикрывающие длинные ногти. Все говорило: этот человек богат. «Слишком богат для чиновника седьмого ранга», — отметил про себя Лян. Мандарин встал не сразу. Допил чай не торопясь, прежде чем медленно, с достоинством подняться. Пусть варвары подождут, пока он соизволит их принять. — Иноземные черти наконец-то явились, — небрежно поклонившись, произнес он. — Я уж заждался. Лян перевел: — Мандарин Тун приветствует почтенных господ. Он с нетерпением ожидал вашего прибытия. Тун указал на подушки вокруг стола. — Пусть варвары садятся. Хотя они, наверное, и сидеть-то не умеют по-человечески. — Мандарин приглашает почтенных гостей занять места. Харгрейвз первым опустился на подушку — тяжело, с хрустом в коленях. Сюртук распахнулся, жилет натянулся на животе. — Жирный, как боров, — проронил Тун с невозмутимым лицом. — И воняет протухшим тофу и псиной. Эти фаньгуи никогда не моются. Лян перевел ровным тоном: — Мандарин надеется, что почтенные господа чувствуют себя комфортно. Он понимает, что европейцам непривычно сидеть на полу, и приносит извинения за неудобства. Дверь бесшумно открылась. Вошли две девушки в простых серых платьях. Склонили головы, не поднимая глаз. Старшая начала чайную церемонию. Движения отработаны до совершенства — согреть чайник кипятком, слить воду, засыпать листья, залить, подождать. Первую заварку она выплеснула в чашу для отходов. Вторую разлила по чашкам, начиная с мандарина. Тун взял чашку, поднес к носу. Одобрительно кивнул. — Фуцзяньский улун. Неплохой. Жаль, что иноземные черти этого не оценят. Лян перевел: — Мандарин Тун говорит, что это чай высочайшего качества — улун из провинции Фуцзянь. Он надеется, что почтенные гости оценят его изысканный вкус. Харгрейвз неуклюже взял чашку толстыми пальцами. Отпил, поморщился. — Ну и дрянь. Предпочитаю черный, с сахаром и молоком. Лян не стал переводить. Просто кивнул мандарину, как будто Харгрейвз выразил благодарность. Кэрроу даже не притронулся к чаю. Таращился на младшую из служанок. Его взгляд прошелся по тонкой шейке, остановился на груди под серым халатом, скользнул по талии, задержался на бедрах. Изучал бесстыдно, не торопясь. — Молоденькая, — бросил он Хагрейвзу. — Свежая. Как думаешь, сколько за такую дадут в Сингапуре? Харгрейвз окинул девушку оценивающим взглядом. — Таэлей шестьдесят, не больше. Слишком костлявая. Хотя если откормить пару месяцев, можно и семьдесят выручить. — А если девственница? — уточнил Кэрроу. — Тогда все сто пятьдесят. Но это вряд ли. Служанка в борделе… — Харгрейвз хмыкнул. Девушка не понимала слов, но интонацию уловила. Голова опустилась ниже, плечи съежились. — Иноземные черти глазеют на девиц как похотливые псы, — проронил Тун. — Грязные животные. Лян едва удержался от усмешки. Слухи о мандарине Туне ходили по всему Шанхаю. Служанки из его дома шептались на рынке: хозяину недостаточно одной женщины — берет в постель сразу двух, а то и трех. А что он заставляет их вытворять... «Ты осуждаешь их, маньчжур? Посмотри в зеркало». — Мандарин интересуется, как почтенным господам нравится пребывание в Шанхае, — «перевел» Лян. — Он надеется, что город произвел благоприятное впечатление. Кэрроу усмехнулся. — Это самая грязная дыра из всех портов, где я бывал. Воняет протухшей рыбой, опиумом и дерьмом. А местные таращатся на европейцев, как обезьяны в зоопарке. Харгрейвз едва не подавился чаем от смеха, а Кэрроу нетерпеливо постучал пальцами по столу: — Давайте уже переходить к делу. Мы пришли сюда не чаи распивать. Мандарин Тун усмехнулся, услышав перевод. — Нетерпеливый рыжий дьявол. Хочет сразу говорить о деньгах. Ведет себя как последний торгаш. — Мандарин Тун ценит деловой подход почтенного господина, — «перевел Лян». — Он готов поговорить о делах. Тун небрежно махнул рукой. Служанки тут же поклонились и бесшумно скрылись за дверью. — Скажи ему, что нам нужны документы на вывоз рабочей силы из Китая, — потребовал Кэрроу. — Рабочей силы? Какой именно? Сколько? — прищурился мандарин. — Женщин. Молодых. Двадцать-тридцать… как повезет. — Женщин… — протянул Тун, задумчиво постукивая ногтем по столу. — Спроси у этих тупых варваров, где они собираются их брать? — Мандарин интересуется происхождением рабочей силы, — перевел Лян. — Это не его дело, — отрезал Кэрроу. — Его задача — оформить бумажки. Тун выслушал перевод.  — Скажи этому надменному рыжему дьяволу, — процедил он, — это МОЕ дело. Если они собираются похищать женщин в Шанхае, то это очень даже мое дело. Я не хочу терять должность из-за их бесчинств. Понятно? Лян дипломатично перевел: — Мандарин объясняет, что для оформления правильных документов ему необходимо знать происхождение рабочей силы. Это критически важно во избежание осложнений с властями. Харгрейвз понимающе кивнул: — Скажи ему, девушки не из Шанхая. Из деревни. Далеко в глубинке. Никто не узнает. Тун, выслушав перевод, покачал головой. — Скажи этому борову, деревня тоже не годится. У деревенских сплоченные кланы. Двадцать девушек разом исчезнут? Вся деревня будет искать. Он задумчиво провел рукой по козлиной бородке. — Может, эти дураки собираются покупать женщин? — скептически хмыкнул. — Скажи им: ни один отец не продаст дочь голубоглазым демонам. Лучше уж в местный бордель. Хотя бы будет знать, что эти вонючие скоты не увезли его дочь на край света. Лян «переводил», наблюдая, как темнеет лицо Кэрроу: — Мандарин выражает озабоченность. Даже в деревне, если двадцать девушек исчезнут одновременно, это привлечет внимание кланов. Кроме того, если речь идет о покупке, он сомневается в успехе. Семьи не продадут дочерей иностранцам, которые вывезут их из страны. Родители предпочтут местных покупателей, даже за меньшую цену, чтобы знать судьбу дочери. Кэрроу врезал кулаком по столу, так, что подпрыгнули чашки. — К черту их семьи! — выпалил он. — Мы не собираемся ни уговаривать, ни покупать! Харгрейвз положил руку ему на плечо. — Тише... Но тот уже не мог остановиться: — Скоро будет военная операция! Зачистка деревень от тайпинов! Мы войдем туда с солдатами, арестуем мятежников, а заодно прихватим девок! Лян ощутил, как холод разливается по спине. «Подлые твари! Я должен предупредить братьев. Но какую деревню? Где?» Он перевел слова Кэрроу мандарину. Голос чуть дрогнул, но Тун этого не заметил. —А-а, — протянул он. — Военная операция как прикрытие. Умно. Очень умно. Он задумчиво постучал ногтем по столу. — Спроси, куда они их повезут? — В Сингапур, — ответил Харгрейвз. — Там найдутся покупатели. — Варвары торгуют женщинами, как свиньями на базаре, — усмехнулся мандарин. К горлу подкатило отвращение, едкое, как желчь: «Варвары торгуют женщинами? А ты, маньчжурская собака, собираешься им в этом помогать». — Спроси, сколько они готовы заплатить за документы? — велел Тун. — Пятьдесят таэлей, — ответил Харгрейвз, услышав перевод. Мандарин откинулся на подушку, удостоив варваров лишь презрительным взглядом. — Скажи этим двум дьяволам… Если кто-то пронюхает, что я в этом участвовал, я лишусь головы. Лян перевел: — Мандарин обеспокоен тем, что участие в подобной операции может поставить под угрозу его жизнь. Тун с тяжелым вздохом продолжил: — Скажи варварам, мне придется подготовить целую кипу поддельных бумаг. — Он загнул пальцы, перечисляя: — Двадцать трудовых контрактов. Двадцать разрешений на выезд. Медицинские свидетельства. Таможенное разрешение. Портовой манифест… А еще подмазать портовую охрану, чтобы не задавали вопросов, не осматривали «груз». Он медленно поставил чашку, золотые чехольчики тихо звякнули о фарфор. — Скажи этим волосатым чертям… Пятьдесят таэлей? Это медяки, которые бросают попрошайкам, а не плата императорскому чиновнику. Они меня оскорбляют. Кэрроу, слушая «перевод», холодно усмехнулся. — Алчный ублюдок. Торгуется, как на базаре. Харгрейвз миролюбиво поднял руку. — Мы заплатим семьдесят таэлей. Это последнее предложение. — Этот боров принимает меня за нищего? — возмутился Тун. — Скажи этим бледным червям: за такой риск...  двести таэлей. Иначе и разговаривать не о чем. Лян переводил ровным тоном: — Мандарин Тун с благодарностью принимает предложение, но считает, что связанные риски требуют компенсации в размере двухсот таэлей. Он надеется на понимание почтенных господ. Кэрроу побагровел. Рука инстинктивно дернулась к кобуре. — Двести?! Да этот жадный ублюдок... — Тише, — Харгрейвз положил руку ему на плечо. — Успокойтесь. Тот замолчал, но желваки продолжали играть. — Рыжий дьявол вспыльчив как бешеная собака, — заметил Тун. Харгрейвз выждал паузу, давая Кэрроу успокоиться, затем заговорил: — Двести — слишком много. Сто пятьдесят — разумная цена за разумную услугу. — Скажи этой ходячей куче навоза, что я очень великодушен и согласен на сто пятьдесят таэлей, — ответил Тун. — Но, — с усмешкой добавил он, — пусть они заплатят за девушек сегодня вечером. Мне нужны две. Скажи рыжим чертям, что это дополнительные расходы. Пусть заплатят. Лян повернулся к британцам. — Мандарин Тун соглашается на сто пятьдесят таэлей за документы и услуги. Он также отмечает... что это заведение предлагает услуги весьма искусных куртизанок. Лучших в Нанши. Пауза. Взгляд скользнул между варварами и мандарином. — Возможно, почтенные господа захотят... проявить щедрость и обеспечить приятное времяпрепровождение для всех участников переговоров. Это укрепило бы деловые отношения. Харгрейвз понимающе прищурился — старый волк сразу уловил суть. — А-а, — протянул он. — Понимаю. Он хочет, чтобы мы оплатили... развлечения. Он обменялся взглядом с Кэрроу. Тот все еще был красным от гнева, но кивнул. — Хорошо, — согласился Харгрейвз. — Скажи мандарину, что мы позаботимся о расходах на... гостеприимство. Для него и для нас. И он получит свои сто пятьдесят таэлей. Половину сейчас, половину — когда документы будут готовы. Лян перевел. Тун довольно кивнул. — Очень хорошо. Эти варвары не настолько тупы как кажутся, — усмехнулся он. — Половину сейчас, половину потом. Согласен. Но скажи этим псам, если что-то пойдет не так, я их не знаю. Никогда не видел. Я императорский чиновник. Они — вонючие иностранцы. Кто поверит слову иностранцев? — Мандарин подчеркивает важное условие. Если что-либо пойдет не так, он не имеет к этому отношения. Официальная позиция будет такова, что почтенные господа действовали самостоятельно, без его ведома. Харгрейвз нахмурился, но кивнул. — Договорились, — откликнулся он. Никто не протянул руки для рукопожатия. Просто кивнули друг другу. Сделка заключена. Двадцать жизней проданы за сто пятьдесят таэлей серебра. Харгрейвз наклонился, достал саквояж, поставил на стол. Приоткрыл. Внутри блеснуло серебро. — Семьдесят пять таэлей, — произнес Харгрейвз, доставая слитки один за другим и выкладывая на стол. Мандарин подался вперед. Взял первый слиток, взвесил на ладони, поднес к свету, изучая клеймо. Затем второй. Третий. Лян наблюдал за этим с холодным отвращением: «Алчная свинья! Когда мы очистим Поднебесную от прихвостней Сатаны, таких, как ты, Тун, обезглавят первыми». Наконец мандарин удовлетворенно кивнул. Дважды хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, в проеме появился громила. Тун указал ему на серебро: — Спрячь надежно. Телохранитель достал из-за пояса мешок, сгреб туда слитки и исчез так же бесшумно, как появился. Тун потянулся, расслабляясь. Похотливая улыбка расползалась по лицу. — Девки здесь молоденькие и тугие, — он облизал мясистые губы. — Не могу дождаться, когда с ними повеселюсь. Он презрительно хмыкнул, кивнув в сторону Кэрроу и Харгрейвза. — Слышал, варвары очень быстро кончают. Два-три раза дернется, как курица с отрубленной головой — и все. Пьют молоко — оттого и молоко у них вместо семени течет. Британцы вопросительно уставились на Ляна. Ждали перевода. Рискни. Сейчас или никогда. Лян сделал глубокий вдох и произнес: — Мандарин интересуется... — голос ровный, бесстрастный, — какую именно деревню вы выбрали для операции. Он рекомендует небольшое удаленное поселение. Меньше риска, что кто-то будет искать пропавших. Британцы переглянулись. — Это не его собачье дело, — бросил Кэрроу. Лян медленно выдохнул. Загнал досаду поглубже. Не узнал. Попытался — но не узнал. — Позови маму Чжу, — приказал ему мандарин. — Пора развлекаться. Лян вышел в коридор, разыскал хозяйку. Коротко озвучил заказ. Сутенерша кивнула с профессиональной улыбкой. Через некоторое время в комнату вошли четыре девушки. Они двигались медленно, семенящей походкой. Яркие платья шелестели при каждом крошечном шаге. Лян смотрел на их ноги. Крошечные туфельки из расшитого шелка — размером с детскую ладонь. Ступни, сломанные в детстве, пальцы загнуты под подошву, связанные бинтами. «Золотые лотосы» — так поэтично называли этот обычай калечить женщин ради «красоты». Воспоминание вспыхнуло, болезненное и острое: Маленькая Мэйхуа рыдает на циновке. Мать стягивает бинты на крошечных ступнях. — Мама, больно! Пожалуйста, не надо! Мать плачет вместе с ней, но продолжает. — Так надо, доченька. Иначе тебя никто не возьмет замуж. Лян подсматривает из-за двери, сжимая кулаки. Хочет крикнуть: «Хватит!» Но нельзя. Это женские дела. В Небесном Царстве бинтование запрещено. Тайпины освободили женщин от этой пытки. Все люди равны перед Небесным Отцом — мужчины и женщины. Бинтование — символ угнетения, которому нет места в новом мире. Куртизанки приблизились к столу. Две опустились на подушки по обе стороны от мандарина. Третья подсела к Кэрроу, четвертая — к Харгрейвзу. Они взялись за дело с заученным мастерством. Наливали рисовую водку в крошечные чарки, подкладывали закуски, тихо смеялись, прикрывая ладонями рот. Четыре жертвы. Проданные. Сломленные. Фальшивые улыбки, пустые глаза. Мандарин обхватил своих спутниц за талию, притянул ближе. Пробормотал что-то скабрезное. Они засмеялись, изображая смущение. Харгрейвз раскраснелся — водка была крепкой. Обнял свою куртизанку за плечи, громко расхохотался над собственной шуткой. Девушка улыбалась, наливала ему еще. Кэрроу молчал. Куртизанка наливала — он пил. Его рука легла ей на талию — но сдержанно, без пьяной страсти остальных. Мандарин поднялся первым, пошатываясь. Грубо притянул девушек к себе. — Пошли, — бросил он. — Пора повеселиться как следует. Он повел их за ширму, где располагалась ниша с кроватью. Послышался смех, шорох одеяний, затем приглушенный вскрик. Харгрейвз поднялся следом, тяжело опираясь на стол. — Пора опробовать местных цыпочек! — Он похлопал себя по жилету. — Кэрроу, надеюсь ты захватил «французские письма»? Или спросить у мадам? Кэрроу достал маленький кожаный футляр из внутреннего кармана, показал. — Всегда при себе. Еще не хватало подцепить какую-нибудь дрянь. — Разумно, — кивнул Харгрейвз. — Ну же, не томи красотку. Иди, развлекайся. Обернулся к Ляну, небрежно махнул рукой: — Переводчик нам больше не нужен. Можешь идти. Варвары с куртизанками скрылись за ширмами. Лян остался один. Он сидел, прислушиваясь. Последняя, отчаянная надежда: вдруг они заговорят. Вдруг упомянут название деревни. Глупо. Они пьяны. Заняты. Не будут обсуждать дела. Но другого шанса не было. Из-за ширм доносился скрип кроватей, тяжелое сопение, заученные стоны куртизанок. «Господин такой сильный...» — профессиональная лесть. Бесполезно. Лян сжал кулаки. Где-то там — деревня, название которой я не знаю. Двадцать женщин, которые пока еще свободны. Пока... Я должен это остановить! Дверь тихо скрипнула. Лян замер, тело инстинктивно напряглось. На пороге стояла девушка. Она была моложе остальных. Нежное лицо, большие глаза, персиковый румянец на щеках. Ее красоту еще не успели похоронить под слоями белил. Блестящие волосы, собранные в простую прическу. Голубое платье, почти скромное по меркам борделя. Она была... красивой. Очень красивой. И шла прямо к нему. Семенящая походка на искалеченных ногах, но в ней была какая-то грация — она научилась превращать увечье в танец. — Господин один? — тихо спросила она. — Мама Чжу послала меня составить вам компанию. Села на подушку рядом с ним. Взяла бутылку, наполнила чарку. Протянула ему, застенчиво улыбаясь. — Я только переводчик. — Лян не взял чарку. — За меня не заплатили. Она удивленно моргнула. — ...Но... мама сказала... Бросила взгляд на ширмы, за которыми продолжалось «веселье», затем снова посмотрела на него. — Вы красивый, — произнесла она. — Я согласна... бесплатно. Она сидела рядом — слишком близко. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеку. Нежный румянец, тонкие волоски у виска. Изящное маленькое ухо — почти прозрачное на свету. Лян чувствовал ее тепло, слышал дыхание, видел, как едва заметно вздымается ее грудь. — Нет, — произнес он. Девушка замерла. Улыбка исчезла с лица. Она опустила голову, плечи поникли. — Понимаю. Я недостаточно красива. Позвольте, я позову Чуньхуа... Она намного красивее меня. Она встала слишком быстро, не глядя на него. Пытаясь уйти до того, как окончательно потеряет лицо. Лян торопливо протянул руку — не касаясь, просто жест. — Подожди. Это не так. Ты красивая. Очень. Девушка остановилась, недоверчиво глядя на него. — Тогда почему..? — Я дал обет. Она сдвинула брови. — Обет? Какой обет? — Не могу сказать. — Лян покачал головой. — Но поверь... это совершенно не из-за тебя. Девушка смотрела на него с возрастающим любопытством. — Вы монах? Лян не ответил. Вместо этого достал из рукава несколько медяков. — Возьми, — он протянул деньги. Немного. Но для куртизанки — знак уважения. В борделях им редко платили напрямую. Все доставалось маме. Девушка взяла монеты, поклонилась ему — глубже, чем требовал этикет. — Благодарю, господин. Вышла так же тихо, как появилась. Молодая. Красивая. Чья-то сестра. Чья-то дочь. Как Мэйхуа. Лян сжал кулаки. Посмотрел на ширмы, за которыми мужчины наслаждались плодами чужих преступлений. Я не спас Мэйхуа. Но я спасу их. Тех двадцать. Любой ценой.