Лотос и роза

Виктория сидела в кресле у окна. Корсет давил на ребра — ощущение, от которого никуда не деться. Каждый вдох неглубокий, осторожный. Она давно привыкла, но сегодня корсет казался особенно тугим. Или просто тело было слишком напряжено? Часы на каминной полке тикали размеренно, бесконечно. Половина первого ночи. Где он? Виктория смотрела в окно, хотя видела лишь свое отражение в темном стекле. Каждый звук заставлял ее вздрагивать. Напрягаться. Прислушиваться. Не его шаги. Еще не его. На столике стояла чашка с чаем — давно остывшим. Виктория поднесла ее к губам. Холодный. Горький. Но позвать Сяо Ли так поздно было страшно. Вдруг Ричард вернется именно в этот момент? Вдруг разозлится — «зачем беспокоишь слуг посреди ночи»? Лучше пить холодный чай. Так безопаснее. Часы пробили час. Виктория обхватила себя руками. Ей не было холодно. Просто страшно. В каком настроении он вернется? Это был главный вопрос. Всегда. Если вернется веселым, довольным — значит, все будет хорошо. Скажет пару слов, поднимется наверх, ляжет спать. Если вернется мрачным, злым... Не думай об этом. Не сейчас. Виктория коснулась губы кончиком языка. Ранка уже зажила, но память о том вечере оставалась свежей. За окном раздались шаги носильщиков, скрип шестов. Паланкин. Виктория вцепилась в подлокотники кресла. Шаги прошли мимо. Она медленно выдохнула. Разжала пальцы. Сложила руки на коленях, сжимая ладони вместе, чтобы остановить дрожь. Я так устала. Усталость была не физическая — она шла откуда-то из глубины. От постоянной настороженности. От необходимости всегда быть начеку. Часы показывали четверть второго. Он ушел в семь. Где он? С кем? «Встреча», — только и сказал. Больше ничего. Виктория взяла со столика носовой платок. Провела пальцем по вышитым инициалам. «В.К.» — Виктория Кэрроу. Не Виктория Эшворт. Больше не Эшворт. Мать вышивала монограмму ей к свадьбе. Старалась. «Будь счастлива, доченька», — сказала она тогда. Виктория не была счастлива, но мать об этом не знала. Письма домой были полны лжи. «У нас все прекрасно. Шанхай удивительный. Ричард замечательный муж». Сплошная ложь. Но что еще она могла написать? «Мама, он меня бьет. Мама, я его боюсь. Мама, забери меня отсюда»? Нельзя. Скандал. Позор. Да и возвращаться некуда — мать сама едва сводит концы с концами. За окном снова раздались шаги. Замедлились. Остановились прямо перед домом. Сердце забилось быстрей. Голос Ричарда — отрывистый, командный. Отпускает кули. И другой голос. Пьяный, веселый. Харгрейвз. Виктория быстро поднялась. Расправила юбку, пригладила волосы, проверила воротничок. Идеальная жена, ожидающая мужа. Дверь открылась. В прихожей раздались шаги. Смех Харгрейвза — раскатистый, довольный. — ...отличный вечер, Кэрроу! Отличный! Хотя, сдается мне, эта мартышка костерила нас на чем свет стоит. Рожа — будто дерьма объелся, а переводчик сплошные реверансы переводил. — Да и черт с ним, — бросил Ричард. — Лишь бы бумажки подписал. Виктория смотрела на дверь гостиной. Не шевелясь. Не дыша. Ричард вошел первым — движения уверенные, развязные. Он явно выпил. За ним — Харгрейвз — краснолицый, воротник расстегнут, волосы прилипли к взопревшему лбу. — А, дорогая, не спишь? — Ричард широко улыбнулся. — Как мило, что ты меня ждала. Харгрейвз расплылся в пьяной ухмылке: — Вот это жена! Верная, как собака... То есть... как ангел, я хотел сказать! Ричард подошел к Виктории, взял ее руку. Поцеловал — театрально, напоказ. — Моя прекрасная жена так заботлива. Истинная леди. — Счастливчик ты, Кэрроу! — хмыкнул майор. — А у меня дома — туша на сносях, которая только стонет да требует: «Принеси то, подай это, мне дурно...» Раздулась, как корова перед отелом. Смотреть противно. Что-то неприятно кольнуло внутри. Миссис Харгрейвз не была ей подругой, но слышать такое о беременной женщине… О матери его детей... Ричард небрежно потрепал Викторию по щеке. — Да уж, Харгрейвз. Не всем так везет. Хорошая жена — как хорошая лошадь. Покладистая, послушная, радует глаз. Нужно только уметь ее приструнить. Виктория стояла, продолжая натянуто улыбаться. Лошадь. Он сравнил ее с лошадью. Жар поднялся к щекам — от унижения, от бессилия. Но она держала осанку, держала улыбку. Держала себя в руках. Как и полагается хорошей лошади. — Дорогая, — продолжил Ричард, — не будешь ли так любезна налить нам виски? Мы с майором немного засиделись, обсуждая дела. Хотелось бы приятно завершить вечер. — Конечно, Ричард. Виктория прошла к буфету. Руки едва заметно дрожали. Взяла графин и налила в два стакана — щедро, как любит муж. Харгрейвз уже развалился в кресле, широко раскинув ляжки. Ричард сел напротив — более сдержанно, но с той же самодовольной ухмылкой. Виктория подала стаканы. — Благодарю, мэм, — майор сально подмигнул. — Вы образец женской добродетели! Ричард поднял стакан к губам, не отрывая взгляда от Виктории. Сделал глоток. Потом мягко произнес: — Дорогая, иди, готовься ко сну. Мы с майором ненадолго — просто закончим разговор. Ты, должно быть, устала. Забота. Притворная. Для Харгрейвза. — Как скажешь, Ричард. Спокойной ночи. Спокойной ночи, майор. — Спокойной ночи, миссис Кэрроу! — весело откликнулся тот. Она вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. В прихожей остановилась и выдохнула — долго, дрожаще, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Обошлось. Пока обошлось. Может, сегодня все закончится мирно? Может, он напьется с Харгрейвзом и просто ляжет спать? Позади, из гостиной, донеслось: — …нужно действовать осторожно, — голос Ричарда. — Чтобы никто не пожаловался властям. — Да кому какое дело до этих… — Последнее слово потонуло в бое часов. Виктория невольно затаила дыхание: «О чем это они?» Она не должна подслушивать. Это неправильно. Жены не подслушивают мужей. Но ноги не двигались дальше. — ...возьмем не больше двадцати, максимум тридцати, — деловито произнес Ричард. — Если набить трюм под завязку, товар испортится в пути. Товар? Виктория сдвинула брови. — Верно, верно! — пробасил Харгрейвз. — Лучше меньше, да лучше. Но тогда выбирай помоложе. За молоденьких в Сингапуре дадут хорошую цену. Там спрос большой… Голос стал тише. Виктория, не дыша, прильнула к двери. Еще обрывок — Ричард: — … главное найти деревню подальше… чтобы никто не хватился… Как Виктория ни прислушивалась, больше ничего не смогла разобрать. Она начала подниматься по лестнице. Двадцать. Молодых. Сингапур. Что это? О чем они говорят? Внезапно — с ослепительной ясностью — мозаика сложилась в ужасающую картину. Виктория судорожно вцепилась в перила. Они говорят о людях. О женщинах. К горлу подступила тошнота. Ричард, ее муж, офицер Британской Короны собирается похитить двадцать китайских девушек и продать в Сингапур. Виктория зажала ладонью рот, сдерживая рвущийся крик. Нельзя здесь оставаться. Если он выйдет и увидит ее на лестнице, замершую, с этим выражением лица… Она заставила ноги двигаться. Поднималась тихо, осторожно, крадучись. Одна ступенька. Скрип половицы — она замерла. Вторая. Третья. Когда Виктория добралась до верхней площадки, по спине струился холодный пот. Она вошла в спальню, закрыла дверь — медленно, бесшумно, придерживая ручку, чтобы не щелкнул замок. Привалилась спиной к стене. Дышала — быстро, рвано, не в силах отдышаться. Сердце выпрыгивало из груди. Двадцать девушек. Чьи-то дочери. Чьи-то сестры. Будут похищены из деревни. Брошены в трюм корабля. Проданы в Сингапур. Виктория заставила себя оттолкнуться от двери. На негнущихся ногах подошла к туалетному столику. Села. Взглянула на свое отражение. Бескровные губы. Мертвенно-бледное лицо. Глаза широко раскрытые, почти черные в тусклом свете свечи. Она начала вытаскивать шпильки из прически — медленно, одну за другой. Взяла гребень, провела по волосам. Зубцы зацепились за спутанный узелок. Она не стала распутывать, дернула, не замечая боли. Двадцать. Молодых. Товар. Она расчесывала и расчесывала, прядь за прядью. Машинально. Бездумно. Хорошая цена. Наконец она положила гребень на столик. Руки дрожали. Поднялась, сняла платье, распустила корсет. Вдохнула полной грудью, но облегчения это не принесло. Продать в Сингапур. Она надела ночную рубашку, села на кровать. Обхватила себя за плечи и застыла, глядя в пустоту. Что мне делать? Внизу хлопнула входная дверь — Харгрейвз ушел. На лестнице раздались шаги. Тяжелые. Неровные. Пьяные. Он идет сюда. Сердце заколотилось — быстро, больно, где-то в горле. Ричард вошел, закрыл за собой дверь. Повернулся. Посмотрел на Викторию долго, с той же самодовольной ухмылкой. — Готовишься ко сну? — Да, — тихо ответила она. Он подошел к стулу, начал снимать сюртук. Расстегивал пуговицы медленно, неловко. Пальцы не слушались: выпивка делала свое дело. — Помоги мне, — велел он. Виктория подошла. Взялась за пуговицы. Расстегнула — одну, вторую, третью. Он стоял, глядя на нее сверху вниз. Его дыхание пахло виски и табаком. Последняя пуговица. Виктория помогла ему снять сюртук — тяжелый, жаркий от его тела. Аккуратно повесила на спинку стула. Потянулась к рубашке. Начала расстегивать воротничок. И тут ощутила запах. Слабый, но отчетливый. Сладкий, пряный, чужой. Женские духи. Она невольно потянула носом, принюхиваясь. Ричард заметил. — Что ты делаешь? — жестко бросил он. Виктория подняла взгляд, чувствуя, как все сжимается внутри. — Я... помогаю тебе раздеться, — пролепетала она. — Нет. — Он схватил ее за плечо. — Ты обнюхиваешь меня. Как собака. — Нет, я не… — НЕ ЛГИ МНЕ! Думаешь, я не вижу? — Он встряхнул ее за плечи так, что дернулась голова. — Этот твой взгляд! Презрительный! Осуждающий! — Ричард, пожалуйста... — Ты считаешь себя выше меня? — Его лицо потемнело, глаза блестели от виски. — Судишь меня? Я — твой муж! Я имею право делать то что хочу! — Я не судила... я просто... — ЗАТКНИСЬ! Рука взметнулась. Ладонь ударила по лицу — резко, звонко, с размаху. Щека вспыхнула огнем. Виктория качнулась, едва удержавшись на ногах. — Ты должна быть мне благодарна, — процедил Ричард. — Я вытащил тебя из нищеты. Дал тебе дом. Положение. Имя. А ты? Он снова схватил ее за плечи. Жестко встряхнул. — Неблагодарная тварь! Толкнул резко, всем весом. Виктория полетела на кровать. Ричард нависал над ней — огромный, пугающий. Лицо покраснело, на лбу вздулись вены. — Тебе стоит поучиться у других женщин, — выплюнул он. — Они знают, как доставить мужчине удовольствие. Как угодить. Его взгляд презрительно скользнул по ее телу. — А ты? Холодная. Бесчувственная. В постели как бревно. Виктория лежала неподвижно. Не смела шевельнуться. Не смела дышать. — Три года брака! — Он отвернулся, прошелся по комнате. — Три года! И где мой наследник? Где мой сын? Голос становился громче. Злее. — Бесплодная! — Он развернулся к ней, указывая пальцем. — Бесполезная! Пустоцвет! Единственное, для чего нужна жена, а ты и на это не способна! Слова били больнее пощечины. — А я? — Он подошел ближе. — Я терплю. Три года терплю твою холодность. Твою никчемность. Твои жалкие попытки изобразить жену. Виктория попыталась сесть — медленно, осторожно, не провоцируя. — Я мог бы взять любую! — Он схватил ее за плечо, дернул вверх, заставляя встать. — Любую! Но выбрал тебя. Вытащил из грязи. Сделал леди. Виктория стояла, не смея вырваться. Его лицо было в дюйме от ее лица. Она чувствовала его дыхание — горячее, пьяное, затхлое. — И вот как ты мне платишь! Презираешь! Осуждаешь! Рука метнулась вперед. Схватила ее за горло. Большой палец лег на гортань. Виктория застыла, едва дыша. — Я могу все, — тихо прошипел он. — Все. Понимаешь? Сжать посильнее — и конец. И мне за это ничего не будет. Кто поверит, что я убил тебя? Несчастный случай. Слабое сердце. Все будут на моей стороне. Пауза. Долгая. Мучительная. Виктория не дышала. Не моргала. Стояла, окаменев. Ричард резко отпустил ее. Оттолкнул. Она упала обратно на кровать. Съежилась — пытаясь стать незаметнее, меньше. Ричард выдохнул. Провел рукой по лицу. — Потуши свечи, — сказал он так обыденно, словно ничего не произошло. — Я хочу спать. Не раздеваясь, он плюхнулся на матрас и закрыл глаза. Виктория не двигалась. Лежала на самом краю кровати, боясь дышать. Щека горела. Горло саднило там, где были его пальцы. Но она осталась цела. Отделалась лишь криками, пощечиной, толчками. Могло быть и хуже. Гораздо хуже. Она тихо встала, подошла к свечам. Задула одну, вторую. Комнату поглотила темнота. Затем вернулась и легла на самый край, как можно дальше от Ричарда. Не под одеяло — боясь потревожить. Тот уже засыпал. Дыхание становилось глубже, ровнее: виски и усталость делали свое дело. Вскоре он захрапел. Виктория лежала рядом и смотрела в темноту потолка. Все тело было напряжено — каждая мышца, каждый нерв. Не могла расслабиться, хотя угроза миновала. По крайней мере, до утра. Мысли возвращались снова и снова, как волны, набегающие на берег. Чужие духи на его рубашке. Он был с другой женщиной. Нормальная жена должна была бы плакать, негодовать, ревновать. А ей — все равно. Абсолютно все равно. Куда сильнее ее волновало другое. То, что она услышала внизу. Двадцать девушек. Товар. Сингапур. Виктория закрыла глаза, но это не помогло. Картины все равно приходили — яркие, страшные, невыносимые. Девушки, вырванные из домов. Связанные. Брошенные в трюм корабля. В ужасе, в темноте, в тесноте. Проданы. В рабство? В бордели? Неважно. Любой вариант был кошмаром. Судьбой хуже смерти. Чем моложе, тем лучше. Виктория открыла глаза, повернула голову, посмотрела на Ричарда в темноте. Он спал на спине. Из приоткрытого рта вырывался размеренный храп. Мой муж. Она думала, что знает его. Домашний тиран. Жестокий супруг, избивающий жену за закрытыми дверями. Это было ужасно, невыносимо. Но это? Он не просто бьет меня. Он преступник. Работорговец. Англия запретила работорговлю полвека назад. Это преступление — против закона, против морали, против Бога. А Ричард планирует похитить двадцать девушек и продать. Обсуждает это с Харгрейвзом за виски. Смеется. Радуется будущим барышам. Я его ненавижу. Впервые за три года Виктория позволила себе эту мысль. Не «у нас трудности в браке». Не «он бывает резок». Я его ненавижу. За страх. За боль. За унижение. За то, что превратил ее жизнь в кошмар. А теперь еще и за это. За двадцать девушек, которых похитят, продадут, обрекут на такие страдания, что Виктория содрогалась от одной только мысли. И теперь она знает о его планах. Могла бы предотвратить преступление. Спасти двадцать жизней. Но как? Жалобы жены на мужа никто не воспримет всерьез. Ричард — герой войны, бравый офицер, джентльмен. Ее слово ничего не стоит против его. Китайские власти? Виктория не знала языка, не знала, к кому обратиться. Не понимала, как устроена их система. И станут ли они вообще слушать англичанку? Более того — у нее нет доказательств. Подслушанный разговор? Это ничего не доказывает. Ричард скажет, что она ослышалась. Или выдумала. Истеричка, мстящая мужу. Я бессильна. Она посмотрела в окно. Небо за стеклом светлело — приближался рассвет. Где-то в деревне двадцать девушек просыпаются в своих домах. Умываются. Завтракают. Смеются. Еще не зная, что через несколько дней их привычной жизни настанет конец. Виктория закрыла глаза. Губы беззвучно зашевелились: — Помоги мне. Дай мне мужества. Подскажи, что делать. Как это остановить? Она не знала, услышит ли Бог ее молитву. Поможет ли. Одно только знала наверняка: Я должна это предотвратить!