Лотос и роза

Солнце заливало столовую, серебро слепило глаза. Виктория сидела прямо — спина не касается стула, локти прижаты к бокам. «Леди не сутулится», — голос гувернантки звучал в голове даже спустя годы. Два дня назад, когда Ричард разговаривал с Ляном в кабинете, Виктория точно так же сидела в гостиной — прямо, неподвижно, как на иголках. Ждала, вздрагивая от каждого звука. Что Лян сказал ему? Упомянул ли дневной визит? Обморок? Синяки? Когда наконец на лестнице раздались шаги — Лян уходил — Виктория замерла, прислушиваясь. Входная дверь закрылась. Тишина. Потом шаги Ричарда — он спускался. Она выпрямилась еще сильнее, сжав руки на коленях. Ричард вошел в гостиную, бросил на нее быстрый взгляд. — Ужин готов? — Да. Ни слова о Ляне. За ужином Ричард ел с аппетитом, казался довольным. Изредка бросал какие-то замечания — о погоде, о том, что повар наконец научился готовить говядину. Обычные, пустые фразы. Виктория почти расслабилась, когда он вдруг небрежно спросил: — Как прошел твой день? Пальцы непроизвольно напряглись на ноже. — Спокойно, — ответила она. — Я шила, читала, писала матери письмо. Он смотрел на нее, не моргая. Ждал. Секунду. Две. Три. Виктория сглотнула. — Приходил тот китаец… Лян, — выдавила она. — Сказал, что ты назначил ему встречу в полдень. — И что ты ему ответила? — Что тебя нет дома, и ты вернешься вечером. Ричард медленно отрезал кусок мяса, прожевал, глядя на нее. — И все? У Виктории вспотели подмышки. — Он... ненадолго зашел в гостиную. Подождать. Но потом решил прийти вечером. — В гостиную? — повторил Ричард. — Ты пригласила его в гостиную? — Я думала, ты будешь недоволен, если он уйдет... — И как долго он пробыл в гостиной? — Недолго. Минут пять, может, меньше... — Виктория судорожно пыталась вспомнить. — Ван Лао был там, я не оставалась с ним наедине... — И о чем же вы говорили эти пять минут? — Ни о чем важном! Он... я спросила, где он учил английский, он ответил... Это все, правда! — Виктория слышала свой голос — слишком быстрый, слишком высокий. Оправдания звучали жалко даже для ее собственных ушей. Ричард смотрел на нее. Пристально. Долго. — В следующий раз, — произнес он наконец, — если кто-то придет в мое отсутствие, передавай сообщения через дворецкого. Жена офицера не разговаривает с посторонними мужчинами. Особенно с китайцами. Ты меня поняла? — Да, Ричард. — Хорошо. — Он вернулся к ужину. — Тогда больше не будем об этом говорить. Остаток вечера Виктория провела в напряженном ожидании. Он поднимется за ней в спальню? Закроет дверь? Начнет с вопросов или сразу...? Но Ричард только поцеловал ее в лоб перед сном и пожелал спокойной ночи. И следующие два дня был добр. Ребра все еще болели, если вдыхать слишком глубоко. Синяк на бедре увядал — в центре темно-лиловый, но уже пожелтел по краям. В доме было тихо. Ричард улыбался за завтраком, наливал ей чай, не хлопал дверями. Затишье после шторма — хрупкое, ненадежное, но все же затишье. Виктория знала, что такие дни длятся недолго. Но пока они есть, можно было рискнуть попросить. Если выбрать правильный момент. Правильные слова. Рядом с ее тарелкой лежал кремовый конверт. Виктория смотрела на него, не решаясь взять в руки. Ричард читал «Северный Китайский Вестник». Перевернул страницу, хмыкнул. Она быстро взглянула на его лицо. Брови не нахмурены. Губы не поджаты. Хорошо. Сейчас! Она вдохнула — осторожно, чтобы не разбудить боль в ребрах — и заговорила: — Дорогой, миссис Бромли приглашает меня на чай. Сегодня, в три часа. Небольшое собрание дам. Ричард не поднял глаз от газеты. Перевернул страницу, просмотрел заголовки. Виктория ждала. Считала удары сердца. Один. Два. Три. Четыре. Наконец он отложил газету, посмотрел на нее. Лицо спокойное, но что-то промелькнуло в глазах — раздражение? недовольство? — слишком быстро, чтобы понять. — Бромли? — равнодушно переспросил он. — Опиумный торговец? — Да. Его жена очень любезна. Мы познакомились на балу у Пембертонов. Тишина. Ричард взял чашку, сделал глоток. Медленно. Не торопясь. Виктория не дышала. — Чаепития, — наконец с легким презрением произнес он. — Женская болтовня. Сплетни о нарядах и слугах. Она опустила глаза к тарелке. Пальцы сжали салфетку под столом. — Это просто вежливость, Ричард... Если я откажусь... нас могут осудить. Подумают, что ты... что мы... Она не закончила. Молчание затянулось. Виктория не смела поднять взгляд. Любое давление могло обернуться отказом. Нужно было ждать, молчать, дать ему принять решение самому. «Пожалуйста, — отчаянно молилась она. — Пожалуйста, пусть он меня отпустит!» — Ты должна думать о доме, — раздраженно сказал он, — а не болтаться по гостиным с этими пустоголовыми курицами. Виктория замерла. Сейчас он скажет «нет». Но Ричард вздохнул — тяжело, словно уступая в чем-то важном. — Ладно. Иди. Облегчение нахлынуло так сильно, что закружилась голова. — Спасибо, дорогой. Спасибо. Я... — Но чтобы никаких глупостей, — строго перебил он. — Понятно? — Конечно. Ричард, конечно. Он встал из-за стола, подошел к ней. Виктория невольно напряглась, но он лишь наклонился и поцеловал ее в лоб. От него пахло одеколоном и кофе. — Пойду в клуб. Вернусь к ужину. Он вышел из столовой, и через минуту хлопнула входная дверь. Виктория осталась одна за столом. Пальцы все еще сжимали приглашение, сминая бумагу. Она медленно разжала кулак, положила письмо на стол, разгладила складки. Он ее отпустил. Она выйдет из этого дома. Увидит других людей. Пообщается с женщинами, которые живут в том же мире, говорят на том же языке. «Может быть… может быть, я не так одинока, как кажется. Может быть, я найду там кого-то, кто поймет». Виктория встала из-за стола, взяла приглашение и поднялась в спальню. Нужно выбрать платье. Причесаться. Быть безупречной. Жена капитана Кэрроу не может выглядеть иначе. *** Паланкин нес ее по улицам Международного поселения, покачиваясь словно лодка на спокойной воде. Виктория выглянула наружу сквозь щели в бамбуковой шторке. Мимо проезжали экипажи, шли пешеходы — европейцы в цилиндрах, китайцы в длинных халатах. Два мира, существующих рядом, почти не пересекались. «Как я и Ричард, — вдруг подумала она. — Два человека в одном доме, но в разных мирах». Виктория отогнала эту мысль. Не сегодня. Сегодня она не будет думать о Ричарде. Сегодня она просто женщина, идущая к другим женщинам на чай. Паланкин остановился. — Прибыли, мэм. Виктория поправила шляпку, разгладила юбку. Глубокий вдох. Выдох. «Может быть, я найду там союзника. Подругу. Кого-то, кто поймет». Шторка отодвинулась, яркий дневной свет ударил в глаза. Виктория моргнула, привыкая, затем выбралась наружу. Перед ней возвышалось трехэтажное здание из красного кирпича с белыми колоннами, больше и богаче, чем дом Кэрроу. Опиумные деньги, конечно. У торговцев всегда были деньги. Ухоженный палисадник, цветущие магнолии, дорожки, посыпанные свежим гравием. Респектабельность, купленная ценой разрушенных жизней китайцев. Виктория знала это — все знали, — но никто не говорил вслух. Опиум был основой благополучия колонии. Без него не было бы ни особняков, ни балов, ни этих чаепитий. Китайский слуга в ливрее открыл дверь, поклонился. — Добро пожалуй, — с сильным акцентом произнес он. — Прошу следуй мой. Виктория вошла в вестибюль. Пахло сладкой выпечкой и паркетным воском. Слуга провел ее к двустворчатым дверям, открыл их. Гостиная была просторной, светлой, с огромными окнами, выходящими в сад. Кресла с позолотой, диваны с шелковой обивкой, персидские ковры на полу. Дамы, сидящие в креслах и на диванах, повернулись к двери. — Миссис Кэрроу! — миссис Бромли величественно поднялась. — Как мило, что вы смогли прийти! Мы так рады вас видеть! — Благодарю за приглашение, миссис Бромли, — ответила Виктория. — Вы очень любезны. Хозяйка взяла ее под руку и провела в комнату. Виктория поздоровалась с остальными дамами. Миссис Харгрейвз ответила коротким кивком и устало откинулась на спинку кресла — четвертая беременность давалась ей нелегко. Миссис Темплтон улыбнулась, поправляя выбившиеся кудряшки. — Присаживайтесь, дорогая, — леди Пембертон похлопала сухощавой рукой по дивану рядом с собой. Виктория села, расправила юбки, выпрямила спину. Обстановка казалась безопасной. Солнце бросало на ковер золотые полосы света. Ароматы чая и выпечки навевали уют. Я здесь. Среди англичанок. Среди своих. Миссис Бромли позвонила в серебряный колокольчик. Вошла китаянка — молчаливая, незаметная. Хозяйка начала разливать чай в чашки из тончайшего фарфора. — Сахар, миссис Кэрроу? — спросила она, держа щипчики над сахарницей. — Один кусочек, пожалуйста. Без молока. Служанка подала Виктории чашку, поднесла блюдо с закусками. Виктория взяла маленький сэндвич с огурцом. — Ну что ж, — миссис Бромли откинулась в кресле и откусила пирожное. — Расскажите нам, дорогая, как вам наш Шанхай? Привыкаете к... экзотике? — Международное поселение устроено весьма комфортно, — ответила Виктория. — О, мы постарались! Маленький островок цивилизации посреди... ну, вы понимаете... — Леди Пембертон взмахнула веером в сторону окна. — Хотя содержать дом здесь — настоящее испытание. — О, не говорите! — всплеснула пухлыми руками миссис Бромли. — Эти слуги... Десять раз покажешь, как салфетки раскладывать — все равно напутают. Тупые, как пробки. И лица все одинаковые — я свою горничную от кухарки отличить не могу! — А я все серебро держу на замке, — добавила леди Пембертон. — Иначе утащат. Это у них в крови — воровать. — Муж говорит, на службе с ними невозможно работать, — вставила миссис Харгрейвз. — Врут не краснея. Виктория молча отпила чай, сжимая чашку. — А я слышала, — миссис Темплтон наклонилась вперед, — они едят крыс! И собак! Представляете? — О, не напоминайте! — поморщилась миссис Бромли. — Я как-то по ошибке зашла на китайский рынок. Боже мой! Там висели какие-то... туши. Не могла понять, что это за животное. Муж сказал — лучше не знать. — Язычники, — резюмировала леди Пембертон. — Что с них взять? Хорошо, что Британия несет им цивилизацию. Хотя боюсь, из этих дикарей ничего путного не выйдет. Смех. Согласные кивки. Виктория снова поднесла чашку к губам. Разговор потек дальше. Леди Пембертон рассказывала о новых платьях, заказанных из Парижа. Миссис Бромли жаловалась на поставщиков — все приходит с опозданием, ткани не те, что обещали. Миссис Харгрейвз критиковала моду на широкие кринолины — «в этом климате абсолютно непрактично». Виктория слушала, кивала в нужных местах. От натянутой улыбки сводило скулы. Разговор казался настолько пустым, что мысли разбегались, и приходилось насильно возвращать внимание к словам. Стыд кольнул острой иглой. Что с ней не так? Эти дамы добры к ней, пригласили в свой круг. Она должна быть им благодарна. — А вы, миссис Кэрроу, когда устроите прием? Виктория моргнула. Леди Пембертон склонила голову в выжидательном любопытстве, и ее худое лицо вдруг напомнило лошадиную морду. — Капитан Кэрроу такой уважаемый офицер, — обмахиваясь веером, продолжила она. — Было бы прекрасно познакомиться с вами ближе. — В скором будущем, надеюсь, — осторожно ответила Виктория. — Ричард очень занят на службе. — Мой муж говорит, капитан Кэрроу — один из лучших в гарнизоне, — вставила миссис Темплтон. — И такой джентльмен! — расплылась в улыбке миссис Бромли. — Всегда такой вежливый. Просто образец галантности. Образец галантности. Чашка задрожала в руках. Виктория поставила ее на блюдце. — Вам так повезло, дорогая, — добавила хозяйка. — Такой муж — редкость. Красавец, герой, джентльмен. Виктория смотрела на свою чашку. Темная поверхность чая отражала потолок. Герой. Джентльмен. Что-то внутри надломилось. — Не всегда, — тихо произнесла она. Все чашки замерли в воздухе. Все головы повернулись к ней. — Что вы сказали, дорогая? — моргнула миссис Бромли. Ее мясистые пальцы застыли над тарелкой с пирожным. Виктория подняла взгляд. Сердце колотилось. Руки дрожали. — Я сказала... не всегда, — чуть громче повторила она. — Капитан Кэрроу не всегда... джентльмен. Мертвая тишина. Лошадиное лицо леди Пембертон вытянулось еще сильней. — Что за... странное замечание! — возмутилась она. — Я просто... — Виктория сглотнула. — Он не всегда... добр. Иногда он бывает... резок. Леди Пембертон медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор громко звякнул в тишине. — Резок? — Она сузила глаза. — Что вы имеете в виду? — Вспыльчив. — Виктория сжала салфетку. — Иногда он... говорит вещи... делает вещи... Слова застряли в горле. — Но... но капитан всегда такой вежливый! — пробормотала миссис Темплтон. — Я не понимаю... — Миссис Кэрроу, — леди Пембертон выпрямилась как палка. — Мне кажется, вы говорите то, что не подобает говорить в приличном обществе. — Но это правда! Вы не знаете... Вы не видите, каков он на самом деле... — Довольно! Вы забываетесь. Ваш муж — уважаемый офицер. Многие дамы мечтали бы оказаться на вашем месте. Миссис Харгрейвз покачала головой. — Молодые жены часто бывают неблагодарны, — пропыхтела она. — Не понимают, какое это благословение — иметь мужа, офицера Ее Величества, человека чести. Леди Пембертон наклонилась вперед, крючковатые пальцы до хруста стиснули веер. — Мужчины имеют право на вспыльчивость, — жестко произнесла она. — Особенно когда жена не выполняет свой долг. Ее взгляд скользнул к животу Виктории. Задержался. Поднялся обратно к лицу. — Возможно, — голос стал еще жестче, — если бы вы больше старались угодить мужу… Вам бы не пришлось жаловаться на его характер. Виктория почувствовала, как краска заливает лицо. Моя вина. Конечно, моя вина. Нет детей — это ты виновата. Муж недоволен — значит, ты плохая жена. Миссис Бромли подалась вперед: — Дорогая, я понимаю — вы молоды, неопытны. Но нельзя жаловаться на мужа посторонним. Это неприлично. Что бы ни происходило между супругами — это остается в доме. Леди Пембертон кивнула. — Если вы будете бросать такие... намеки... это может повредить не только капитану, но и вам. Серьезно повредить. Замолчи. Не порти репутацию мужа. Иначе пострадаешь сама. Виктория опустила взгляд в чашку. Чай остыл, темная поверхность подернулась матовой пленкой. — Простите, — пролепетала она. — Я... я просто устала. Конечно, у нас с Ричардом все прекрасно. Я не хотела... не имела в виду... — Ну вот! — миссис Бромли облегченно выдохнула. — Конечно, все прекрасно. Мы же все знаем капитана Кэрроу — такой джентльмен! Просто вы устали, дорогая. Шанхайский климат подходит не всем. Разговор быстро перешел на другую тему. Новая ткань, привезенная из Парижа. Модистка, которая шьет для жены губернатора. Жалобы на нерадивых слуг. Безопасная, пустая болтовня. Дамы делали вид, что ничего не произошло. Но Виктория видела — видела их взгляды. Подозрение. Осуждение. Настороженность. Она сидела с чашкой в руках, машинально отвечая, когда к ней обращались. Но внутри — пустота. Холодная, черная пустота. Они не просто не поверили. Они встали на его сторону. Для них Ричард — герой, джентльмен, идеальный муж. А я — истеричка. Неблагодарная. Бесплодная жена, которая не выполняет свой долг. Если бы я показала им синяки... что бы они сказали? «Наверное, вы его спровоцировали». Напольные часы пробили половину пятого. Виктория поставила чашку на блюдце. — Благодарю за чудесный день, миссис Бромли.  К сожалению, мне пора. Супруг вернется к ужину. Миссис Бромли грузно поднялась. — Заходите еще, дорогая. Она проводила Викторию к двери и, наклонившись ближе, понизила голос: — Будьте осторожнее с такими разговорами. — Пухлые пальцы слегка сжали ее руку. — Репутация мужа — это ваша репутация. Понимаете? — Да. Спасибо, — кивнула Виктория. Выйдя на крыльцо, она спустилась к ожидающему паланкину. Носильщики подняли его, и мир за шторками качнулся, поплыл в мерном ритме шагов. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Руки дрожали — сейчас, когда не нужно было держать лицо, когда никто не видел, они дрожали так сильно, что Виктория сжала их в кулаки и спрятала в складках юбки. Паланкин покачивался размеренно, убаюкивающе, но покоя не приносил. Я попросила помощи. У своих. У англичанок моего круга, моего класса. И они выбрали Ричарда. Потому что так удобнее, правильнее, спокойнее. Потому что жена, которая жалуется, опаснее мужа-тирана. Первое разрушает устои, а второе — всего лишь досадная неприятность, которую можно не замечать. «Что бы ни происходило между супругами — это остается в доме». Добрые слова, сказанные мягким голосом, с участием в глазах. Но за ними скрывался железный закон: молчи, терпи, не позорь мужа. Иначе пострадаешь сама. Виктория посмотрела в щель между планками. Мимо проплывали дома, аккуратные палисадники, кованые ограды. Маленький островок Британии посреди чужой страны. Она думала, что это ее мир, что здесь она найдет союзников. Оказалось — это просто еще одна тюрьма, больше прежней, но с теми же правилами. Но все же кто-то увидел. Не из этого мира, не из этой тюрьмы. Два дня назад, когда ей стало дурно в гостиной, когда Лян не дал ей упасть, проверил пульс и увидел следы на запястьях. Раскосые глаза, скользнули по синякам, поднялись к ее лицу. Он не отвернулся с презрением, не спросил «что вы сделали, чтобы разозлить мужа?» Просто посоветовал мазь от синяков. Мазь помогала — или казалось, что помогала. Но дело было не в ней. Человек, которого считают дикарем, проявил больше человечности, чем все эти благочестивые дамы в кринолинах и шелках. Паланкин замедлился, качнулся последний раз и опустился на землю. Она вдохнула глубоко — насколько позволял корсет — и выдохнула. Шторка отодвинулась, впуская вечерний свет. Расплатившись с носильщиками, Виктория медленно повернулась к дому. Двухэтажное здание кремового цвета. Ухоженный палисадник, высокие окна, отражающие вечернее небо. Для прохожих — образцовый дом образцового офицера. Для нее — тюрьма. Взгляд поднялся к окну второго этажа, за которым был кабинет Ричарда. Он вернется к ужину. Возможно, в хорошем настроении. Возможно, нет. «Никто не поможет, — подумала Виктория, глядя на дом. — Я совсем одна». За ее спиной Шанхай жил своей жизнью — голоса прохожих, лай собак, гудок парохода с реки. А она стояла на пороге своей тюрьмы и знала, что выбора нет. Виктория сделала первый шаг. Второй. Поднялась по ступенькам. Дверь открылась под ее рукой, впуская внутрь, и закрылась за спиной с тихим, окончательным щелчком.