Святая ярость.

— Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь. Передышка. Ники выдохся. Мальчика била дрожь, подкатывала усталость, в за ней и истерика, но он цеплялся за остатки высших воли. Чтение и переписывание молитв, вбитых в каждодневную рутину, – не самая страшная кара. Он принял ее, покаялся, признал вину и без промедления приступил к исполнению. Отцу не пришлись по нраву его вопросы о Ветхом Завете, но то был всего лишь детский интерес. И за эту жажду неправильного познания он коротал свой срок в четырех стенах, сразу после школьных занятий, на протяжении двенадцати месяцев, монотонно твердя заученные молитвы и, склонившись над Библией, исписывая тетрадь. Страница за страницей. Срок его наказания был прост и жесток: пока не перепишет Библию от корки до корки. Мозоли на пальцах мешали учиться, но он скрипел зубами и продолжал писать. Остановишься – сорвешься, и будет только хуже. Поэтому он упрямо выводил строчки: Глава шестая: И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их. Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога]. Текст вторил его невысказанным вопросам. Ники вновь погрузился в лабиринт своих мыслей, не отрываясь от письма. Годы, проведенные за этим столом, выработали рефлекс: быть здесь и сейчас, но жить в другом измерении, где рождались свои образы и ответы. Он думал о Царствии Небесном, о том, что те, кому отец его служил, кому они возносили молитвы перед сном, желали гибели всему человечеству вскоре после последнего вздоха Иисуса. В памяти всплывали отрывки, врезавшиеся в самое сердце:: Михаил поднял свой меч, но не в ненависти, а в святой ярости. Гавриил, наш вестник и посланник Божий, заплакал. Его любимые отрывки. Лампочка замигала, заставив вздрогнуть в этой тишине и Ники на секунду отвлекся заметил в ней себя. В отражении мутного стекла он увидел бледное лицо, обрамлённое тёмными прядями волос. Глаза пустые и без жизни, но горели огнем, выдавая бурю мыслей интереса, клокочущую внутри. Ники машинально продолжил переписывал строки Книги Бытия, но его разум был далеко от повествования о Ноевом ковчеге. Он видел иных ангелов, преклоняющихся перед троном, слышал их тихий шепот о сомнениях. Разве справедливо уничтожать все живое за грехи отдельных индивидуумов? Разве милосердие и прощение, которые проповедовал Иисус, не должны были стать высшим законом? Отец всегда говорил, что вера – это не знание, а доверие. Ники доверял отцу, но не понимал его веру. Как и его действия. Он перевернул страницу и вновь принялся за письмо. Текст расплывался перед глазами, тело ныло от усталости, но он продолжал. Слова текли по бумаге, как кровь Иисуса по щекам жаждущих, строчки расплывались. За окном сгущались сумерки. Ники сделал настольную лампу поярче и вернулся к работе. Дописал почти до конца страницы, но услышав шаги замер и задержал дыхание. Лютер идёт. Нервно, испуганно, в панике он быстро перелистывал страницы, судорожно пересчитывая их. Сердце рухнуло в пропасть отчаяния. Всего десять, а должно быть двенадцать. Его вечернее задание, его щит перед сном, зияло прорехой. Подняв молящие глаза кверху, он замер. Взгляд зацепился за икону. Архистратиг Михаил, защитник этого дома, этого убежища, смотрел с позолоченного дерева, как и в день, когда эта картина стала подарком на пятилетие. Поставив локти на стол, Ники крепко сжал руки, вцепившись в свой крест, и взмолился в полумраке комнаты: — Святой Архангел Михаил, помоги мне в моей битве. Защити меня от злобы и нападок. Смиренно молю, да изгонит его Господь. И ты, Князь небесного воинства, силою данной тебе от Бога, да низвергнешь в ад сатану и всех других духов, что блуждают по всему свету и ищут погибели душам человеческим. О, Архангел Михаил, защити меня в борьбе, чтобы не погиб я в день Страшного Суда…. Он запнулся. Нижняя губа дрогнула, сорвалась, и голос, как расстроенный орган, со скрипом продолжил: — Я боюсь… Мне так страшно. Прошу помоги мне, Аминь. Дверь скрипнула, впуская в комнату Лютера. В руках у отца была Библия с закладкой. Он подошел к столу, его тяжелый взгляд скользнул по исписанным страницам. Лицо отца, всегда такое строгое и невозмутимое, сегодня казалось особенно суровым. Ники опустил глаза, боясь встретиться с этим взглядом. – Покажи, что написал, – голос отца был ровным, но Ники уловил в нем нотки раздражения. Дрожащими руками мальчик протянул тетрадь. Лютер взял ее, внимательно просматривая страницу за страницей. Тишина давила на Ники, казалась невыносимой. Каждое движение отца, каждый его вздох отдавался в ушах гулким эхом. – Десять страниц, – констатировал Лютер, бросив взгляд на сына. – Где еще две? Ники молчал, не зная, что ответить. Ложь была бесполезна, отец всегда чувствовал фальшь. Но правда… Правда грозила новыми наказаниями. – Я… я не успел, – прошептал он, не поднимая глаз. – Задумался. Прости, я допишу… Лютер ничего не ответил. Лишь захлопнул Библию, и жестом указал на угол. Ники понуро поплелся туда, предчувствуя неизбежное. Но сегодня, как никогда прежде, он ощущал на себе взгляд Михаила с иконы. Тяжелый, всепроникающий взгляд, давящий на плечи, терзающий совесть. Мелькнувшая мысль заставила его обернуться. И от увиденного он чуть не пал на землю. Святой смотрел. Но смотрел не на него. На отца. Со страхом Ники опустился на колени в углу. Слова застыли в горле, словно ком. Но вместо ужаса вдруг пришла уверенность, а вместе с ней – смиренное спокойствие. Прямо сейчас Ники знал — в комнате их не двое. Лютер вернулся к столу, его большая тень накрыла тетрадь Ники. Он не знал о чем думает отец, но знал точно, что тот прочтет написанное, внимательно вникая в каждое слово и если найдет ошибку, то тетради гореть как и его мозолям на руках. В углу, словно загнанный зверь, застыл Ники, кожей ощущая, как с каждой секундой сгущается отцовский гнев. Назойливый треск лампы лишь терзал и без того натянутые нервы, но усталость лишила его сил, оставалось лишь безмолвно сглатывать слезы и молить о помощи, шепча слова отчаяния вновь и вновь. За окном надвигалась сумрачная ночь, окутывая комнату пеленой приглушенных теней. В этой ночи их крики никто не услышит. Наконец, час расплаты пробил. Лютер резко обернулся, побелевшими от напряжения пальцами сжимая Библию, и двинулся на него, маленького, съежившегося в углу, с сердцем, бешено колотящимся в груди. Лютер замер в шаге от него, у самого дверного проема. Ближе ему не суждено было подойти. Последнее, что Ники успел увидеть в отцовском лице, – гримасу отвращения, мгновенно сменившуюся неподдельным ужасом. В следующее мгновение тело отца швырнуло в дверной проём, словно тряпичную куклу. Он вылетел наружу и, оглушительно, до отвращения и ужаса хрустя костями, покатился вниз по лестнице, затихнув внизу неестественной грудой. Кожу пронзила ледяная дрожь, сознание отказывалось верить в увиденное. Он поднялся с колен, словно лунатик, и, замирая от ужаса, приблизился к двери. Заглянул вниз. Отец лежал, скрюченный в немыслимой позе, глаза, пустые и стеклянные, устремлены в бессмысленный потолок. Парализующий страх сковал мальчика, но сквозь него пробивалось странное, почти стыдное чувство – облегчение. Цепляясь за косяк, он медленно осел на пол, обхватывая себя за плечи, словно пытаясь укрыться от леденящего ветра. Внезапно он услышал тихий шепот, казавшийся доносящимся отовсюду и ниоткуда одновременно, будто он звучал только в его голове. "Не бойся Ещё встретимся" Ники в ужасе оглянулся, но никого не увидел. Его взгляд метнулся от неподвижного тела отца кверху, в комнату, где на стене висела икона Архангела Михаила. Лик святого, казалось, отвернулся от этой сцены – Михаил, гордый и непоколебимый, сжимал в руке меч, устремив взгляд на Господа. В памяти всплыли слова молитвы, которую он шептал перед приходом Лютера: "Защити меня в борьбе…” — Спасибо… — прошептал он. Ники почувствовал, как на его глазах выступили слезы, сглотнув он заплакал.