Quae vero ignis non sanat / Что даже огонь не лечит

      — Грома – ко мне, — скомандовал Прокопенко, выглянув в опен-спейс из своего кабинета, и Игорь, насупившийся, замотанный в толстый серый шарф, прошествовал мимо толпы коллег, наблюдающих за ним с любопытством плотоядных фейри, не одарив их даже взглядом.       Он был без понятия, за что сейчас получит по шапке: те граждане, с которыми он имел грубый разговор вчера по поводу угона машин на районе, вряд ли пошли бы катать на него жалобу – их же первыми и загребли бы. Фёдор Иванович так часто вызывал его на ковер, чтобы пропесочить и показательно уволить (только на словах, разумеется), что Игорю даже в голову не пришло, что его можно вызвать по какому-то другому поводу.       — Ты присаживайся, Игорёк, присаживайся, — сказал Прокопенко, и в голосе его не было ни неприкрытой злости, ни обманчивой ласки, обычных перед выволочкой. – Тут вот какое дело, — Фёдор Иванович шлепнул перед ним на стол папку с материалами, – это сегодня из третьего отдела прислали. Я и подумал, может, будет полезно тебе в работе с тем делом.       Игорь моргнул, – столь неожиданно было осознавать, что начальник позвал его не журить, — но быстро стряхнул удивление и открыл папку. На черно-белых фото, распечатанных на обычном принтере (видимо, прислали факсом), красовалась довольно страшная картина: скрюченное в неестественной позе тело молодой женщины, лицо с широко распахнутыми в предсмертном ужасе глазами, вскрытая грудина с выломанными ребрами, за которой отсутствует сердце, и все это – на Банковском мосту, под безразличными взорами златокрылых грифонов.       — Банковский мост, понимаешь, Игорек? Начальство звонило мне все утро, чекрыжило в хвост и в гриву – мол, убийца распугивает туристов, срочно поймать.       Игорь скривился и отложил фото обратно в папку:       — Это не наш пациент, слишком разный почерк. Там – стихи, мужчина, неприметное место, ножевые. Тут – женщина, показуха, ритуал.       — Да понимаю я, Игорь, понимаю. Не слепой чай, — вздохнул Фёдор Иванович, и ласково, но настойчиво продолжил:       — Но папочку-то ты возьми, возьми. Вдруг в голову придет что?       Эмоциям, перекосившим лицо Игоря в тот момент, было сложно дать название. Резко распахнутая им дверь чуть не зашибла подслушивающего снаружи толстяка-полицейского.

***

      Уже вечерело, когда в коридорах Чумного форта начали активно сновать люди: как раз в это время сменялись санитары, приставленные следить за особо опасными пациентами. Угрюмый верзила, сидящий за клетчатой дверью-сеткой палаты Разумовского, неспешно поднялся, разминая затекшие ноги, и уступил свой стул молодому пареньку-санитару, но, как только предыдущий дежурный скрылся из виду, тот быстро вскочил на ноги, провернул ключ в замке и зашел в палату.       Разумовский не шевельнулся. Он лежал на своей койке, сложив руки на груди, и, словно в кататоническом ступоре, почти не мигая, смотрел в потолок.       Молодой санитар (тот самый Стасик – сразу понял Разумовский), подошел к изголовью.       — Чумной Доктор в Чумном форте, подумать только, — с некоторым глумлением произнес он.       Разумовскому эта интонация живо напомнила всех Павликов, Шуриков и прочую шушеру, знатно попортивших ему детские воспоминания. Почувствовав, как разгоняется в груди сердце, он постарался не думать.       — А ведь знаешь, мы поверили тебе. Что ты хочешь, ну, справедливости там, чтобы ублюдки эти наконец не смогли откупиться от нас. А оказалось, ты один из них. Такой же богатый и безнаказанный урод. Вон, даже психушку себе купил, чтобы за решетку не попасть, — желчь в словах Стасика была ощутима на вкус. – Самуилыч даже не пытается притвориться, что пичкает тебя таблетками.       Разумовский упорно продолжал смотреть в потолок и даже почти не дышал. В своей голове он прокладывал себе опасный путь по лезвию ножа – недавно он осознал, что неосторожная мысль, вызывающая волнение или гнев, позволяла Чумному Доктору занять его место. Не нервничать. Не злиться.       Стасик достал телефон, и, держа его на вытянутой руке, начал говорить:       — Сегодня я веду трансляцию прямиком из Чумного форта, а специальный гость нашей программы – сам Сергей Разумовский, более известный как Чумной Доктор. – Молодой санитар занес телефон над безучастно наблюдающим потолок Сергеем, чтобы тот попал в объектив.       Не нервничать. Не злиться. Не нервничать. Не злиться.       Быдло такое предсказуемое, что аж скучно. Не переживай так, мы не будем его убивать. Применим его по его прямому назначению – быть винтиком в механизме.       — И сегодня я припас для нашего дорогого Доктора особенный подарок. – С этими словами Стасик запустил руку в карман, и достал оттуда шприц на пять миллилитров с некоей прозрачной жидкостью внутри.       Шприц Разумовский увидел лишь боковым зрением, но мозг быстро достроил картины того, что мог бы с ним сделать разочарованный последователь с медицинским образованием в заведении, где никому не будет дела до его внезапных увечий или кончины.       Ненервничатьненервничатьненервничать…       Сердце зашлось в груди галопом, и Разумовский вдруг явственно почувствовал, как укрытая перьями когтистая рука схватила его за шею и потянула вниз, в водоворот жесткого матраца и больничных простыней, пока вязкое болото блаженного ничего не захлестнуло его с головой, и не воцарилась тьма.

***

      Долгий питерский закат вошел через распахнутую дверь в парадную вслед за Громом и тут же погас. Вошедший минутой раньше Дима уже в задумчивости рассматривал новую жертву – на этот раз совсем молодого паренька, вряд ли старше его самого.       На улице звякнул жалобно клаксон трамвая, и отрывисто застучали колеса.       — Это не наш участок, но Федор Иванович сказал, что на это дело поедем мы, потому что…       — Тот же почерк, — кивнул Гром, поднимаясь к Диме по лестнице. – Даже то же место – на площадке между двух пролетов. Опять ножевые. Опять мужчина. Посвети-ка на стену.       Дима тут же вытащил из кармана телефон, включил на нем фонарь и направил на стену над телом.       «Ты понимаешь, что мне было трудно сдержаться», — сообщала кровавая надпись.       — На этот раз не Бродский, — констатировал Дима. – Довольно странная формулировка. Может быть, убийца осмелел и решил поговорить с нами а-ля Зодиак? Как думаешь, Игорь? Игорь?..       Дима повернулся к Грому в надежде на ответ, но тот неотрывно глядел на надпись, мыча себе под нос какую-то мелодию. Наконец, обратив внимание на напарника и заметив на его лице удивление, Игорь пояснил:       — Цой. «Транквилизатор». Батя любил слушать.       — Как связаны Бродский и Цой? – озадаченно спросил Дима.       — А вот это, — Гром похлопал его по плечу, прежде чем направиться вниз по лестнице, — мы с тобой и должны выяснить. У нас на это вся ночь впереди.

***

      Рабочий день закончился уже часа два как, поэтому свет в опен-спейсе был погашен, и в темноте светились только монитор и настольная лампа. В абсолютной тишине офиса были слышны только щелчки мышки и – более редкие – шумные отхлебывания кофе.       — О, нашел! Игорь, смотри! – разорвал тишину Дима, останавливая видео, проигрываемое на экране его монитора, щелчком мышки. – Я думаю, это наш клиент, судя по времени смерти, которое нам назвал судмедэксперт.       На стопкадре из подъезда, где нашли вторую жертву, выходил человек в дутой куртке, замотанный по самые глаза в шарф и в черной кепке, низко надвинутой на лоб. Гром перегнулся набок, чтобы взглянуть на Димин экран.       — Падла. – Лаконично констатировал он. Выдержав паузу, он добавил:       — По крайней мере, теперь мы точно знаем, что это был мужчина, и что он действует один.       — А у тебя как успехи? – поинтересовался Дима, косясь на книгу, которую читал Гром. На ее обложке крупным шрифтом красовалась фамилия музыканта.       — Никак, — пробурчал Игорь. – Пока не вырисовывается ничерта. Может быть, политический манифест.       — Так Цой же…       — Да мало кто знает, что там Цой думал. Услышали «Хочу перемен!» и все. Решили, что это их герой.       Дима понимающе хмыкнул.       — Итак, что мы имеем? У нас есть маньяк, который режет людей в подъездах и оставляет на стенах свой манифест, предположительно, с политическим контекстом. Его жертвы живут и работают в Адмиралтейском районе, все мужчины, разного возраста, социального уровня и благосостояния. Между собой они никак не связаны, значит, маньяк вряд ли был знаком с ними лично и выбирает жертв по каким-то своим критериям. Время суток для убийства не принципиально. Действует один, одет неприметно.       — Да это же кто угодно! – в отчаянии воскликнул Дима и устало потер ладонями слипающиеся глаза.       — Ты совершенно прав, — отозвался Гром. Он встал, похлопал тяжелой ладонью напарника по плечу и, подхватив со стола две папки с текущими делами, погасил настольную лампу. В темноте офиса гореть остался один Димин монитор. – Так что сидеть здесь больше нет смысла, мы вряд ли нароем больше до следующего убийства. Ты как хочешь, а я — домой.       Тяжело вздохнув, Дима выбрал в меню «Пуск» опцию «Завершение работы» и снял со спинки стула свою форменную куртку.

***

      Всплывающее окно перегородило Августу ван дер Хольту файл с финансовым отчетом о продажах за последний квартал.       «Одни идиоты кругом! — подумал он, стиснув от злости руки в кулаки. – Я же сказал не прикасаться к моему компьютеру! Надо будет уволить эту тупую секретаршу, нахватала каких-то вирусов».       На черном квадрате всплывающего окна появился нервно вращающийся круг загрузки, а затем — лицо старого знакомого.       — Здравствуйте, Август, — заговорил Разумовский на хорошем английском с едва уловимым русским акцентом. Он имел весьма помятый внешний вид, на лицо неаккуратно падали отросшие патлы, но в голосе слышались стальные нотки самоуверенности и легкая улыбка, — извините, что пришлось ворваться в ваш компьютер, но, боюсь, у меня не так много времени, чтобы ждать, когда вы проверите свою почту.       С одной стороны, Хольт поразился наглости русского миллионера. С другой, то, как тот организовал их сегодняшний диалог, вызывало чисто деловое любопытство.       — Продолжайте. — Август ухмыльнулся.       — По своим каналам я узнал, что тот проект, который мы с вами обсуждали не так давно, заморожен. Предполагаю, вы так и не смогли найти программистов, которые помогли бы вам с программным обеспечением ваших… разработок. Хотел сказать, что я подумал над тем вашим предложением и, пожалуй, могу за него взяться. Единственное что… в моей обители не очень мощные компьютеры. – С этими словами Разумовский развернул камеру. На экране Хольта попеременно показались больнично-белые стены, решетчатые окна, не совсем как в тюрьме, но и не сулящие постояльцам свободу, серое сумеречное море за ними, больничная койка жутковато-неевропейского вида, ноги кого-то, лежащего на полу, затем белая (больничная?) одежда держащего телефон и, наконец, снова лицо Разумовского.       Хольт широко улыбнулся. Просто передумавший Сергей вызвал бы у него уйму подозрений, но здесь все было кристально ясно. Он упер подбородок в сцепленные в замке пальцы, словно обдумывая слова Разумовского, а затем лениво, как сытый кот, протянул:       — Хорошо, Сергей, рад, что вы передумали. В ближайшее время обеспечим вас… ммм… компьютером помощнее.       Ответная улыбка Разумовского выглядела жутковато:       — Благодарю, мистер ван дер Хольт. С нетерпением буду ждать. И напоследок: приложение, по которому мы сейчас разговариваем – это десктоп-версия Vmeste. Советую оставить себе в качестве мессенджера – в нем куда меньше багов, чем в любом другом, ну и я вложил в него душу. — На слове «душа» улыбка Сергея стала максимально пугающей. – И еще кое-что: настоятельно рекомендую удалять с административных машин программы удаленного доступа и регулярно проверять весь парк на наличие троянов. Я взломал ваш компьютер в два счета с помощью одного лишь китайского смартфона.       — Поэтому вы и столь ценный кадр, Сергей, — максимально дружелюбно ответил Август, хотя его кулак под столом уже начал искриться. – До встречи. Когда вызов был завершен, Хольт глубоко вдохнул, медленно и плавно выдохнул, а затем заорал:       — Рейчал! Черт побери, Рейчал! Какой мудак трогал мой компьютер?! Откуда троян?!

***

      Олег давно заметил, что был феерически везучим. Ну, или чудовищно невезучим. Как посмотреть.       Сперва все в его жизни шло удивительно хорошо: после увольнения из контрактной армии на него вышли наемники, а потом и знаменитая частная военная компания, где ему предложили работу за очень хорошие деньги. В качестве одного из заданий командировали в Сирию, где зарплату обещали еще заманчивее – никакому контрактнику в России и не снилось.       А потом удача отвернулась. Отделение, в которое входил Олег, только прибыло в страну и как раз направлялось в штаб в Дэйр-эз-Зоре по трассе "Пальмира – Сухна – Дейр-эз-Зор" для получения первого задания, когда попало в засаду.       Плененный Волков знал только одно: его не оставят его в живых в любом случае, — живыми нужны только ценные и полезные, — поэтому, поставленный на колени перед людьми с автоматами напротив полуразрушенной, исщербленной пулями стены, он лишь зажмурился и вдруг почему-то вернулся мыслями к тоскливым осенним утрам в детском доме «Радуга», которые делил со своим лучшим другом Серёгой.       Внезапно за спиной послышались приближающиеся голоса, прыгающие арабские интонации смешивались с неплохим английским. Волков, не открывая глаз, ждал своей участи, — пусть зеваки смотрят, пусть, какая теперь-то уж разница, — когда один из голосов вдруг отчетливо воскликнул:       — Поварешкин?!       Олег распахнул глаза и в изумлении уставился на старого знакомого из недавнего наемничьего прошлого, блондинистого качка Вадика.

***

      — Курды, арабы – какая нам-то разница? – сказал ему тогда Вадик. – Хорошие люди не воюют, а плохих и убивать не жалко. Твоей жизни, в любом случае, они не стоят.       Олег был с этим высказыванием категорически не согласен, но при работе придерживался того же принципа, что и Вадик – никогда не вникать в мотивы сторон конфликта, в котором он участвует, не составлять своего мнения, делать работу на автомате – иначе в нем так и норовил пробудиться его персональный Сережа – жажда нести добро и справедливость, — поэтому порочная, преступная безыдейность наемной службы сыграла тут Олегу на руку. Когда Вадик, работающий на другую ЧВК, нанятую сирийскими боевиками, предложил ему по старой дружбе переобуться в полете ради сохранения головы на плечах, Волков довольно быстро пошел на сделку со своей совестью. Старые коллеги были мертвы, из информации по предыдущему заказу он знал только, что штаб расположен где-то в Дэйр-эз-Зоре, а уж в кого стрелять в действительности разница была не велика.       Преимуществом нынешнего положения была стабильно-высокая зарплата, доступ к поддельным документам, интересные кейсы и, конечно же, жизнь. Недостатком было то, что для мира он считался мертвым, погибшим в том вооруженном конфликте у Дэйр-эз-Зора. Раз за разом перекатывая эту мысль у себя в голове, Олег пытался убедить себя, что ему было бы и не к чему возвращаться: в России у него были только выделенная государством комната в коммуналке на 25 семей почти без удобств да детдомовский друг Сережа. С последним он худо-бедно поддерживал связь после выпуска, навещал пару раз в год между командировками, писал и звонил — чуть чаще, и на самом деле очень им дорожил – в детдоме если научился кого-то ценить и кому-то доверять, то это навсегда, — но последнее время дела у Сережи шли в гору, он сколотил себе такое состояние, какое никому из их выпуска лоботрясов и ПТУшников и не снилось, мелькал в новостях в окружении серьезных и столь же богатых людей, и Олег для себя решил, что его присутствие скорее потянуло бы друга на дно, в воспоминания об их несчастливом прошлом. Сережа наверняка сумел найти друзей под стать своему новому положению и уже не помнил, что Олег вообще существовал, — так думал Волков упрямо, когда удушливая ностальгия по вечно пасмурному и преисполненному историческим величием Питеру заставляла его возвращаться мыслями к Разумовскому.

***

      Новостная сводка вот уже несколько дней не шла у Олега из головы. Он уловил в лучшем случае половину арабских слов – то, что удалось выучить за год работы, — но из понятого следовало, что Сережа – тот самый Сережа, у которого глаза горели, когда он рассказывал, как попробует принести мир во всем мире новыми технологиями и доступностью знаний – террорист, взорвавший кучу людей в их родном и так любимом Питере. Бэтманский костюм и окровавленное лицо Разумовского, вставленные в репортаж, были лишь очередным подтверждением тому, что Олег все правильно понял.       Мысли в голове метались, как пойманный в клетку тигр: Сережу точно подставили, но кто и зачем? Конкуренты пытаются отжать бизнес? Не поделил что-то с бандитами? Ну конечно, дал бы кто в колыбели властных отморозков достичь таких высот детдомовскому парню, не спросив с него потом за это сполна. Все идеи того, что Волков мог бы сделать для разрешения этой ситуации, лишь деморализовывали. Сережа наверняка находился сейчас в тюрьме, для своих товарищей из наемничьей жизни Олег был мертв, да даже если бы у него получилось сколотить банду и достать друга из-за решетки, как быть с Сережиным детищем? Как быть с его добрым именем, навсегда запятнанным кровью?       Весь в размышлениях, Олег помешивал половником кипящий в большом чане чай, когда на его плечо прилетела тяжелая Вадикова рука.       — Танцуй, Поварешкин! – дружелюбно воскликнул он. – Для тебя у босса есть работа. Тебе понравится.       Волков недоверчиво скосился на него и пробурчал:       — Я уже работаю. Какая еще нужна?       — В общем, как ты знаешь, наша контора представляет интересы HOLT International. И, короче, этот главный чудик, Хольт, поручил боссу без лишнего шума вытащить позарез нужного ему мужика из питерской каталажки. Босс сказал мне найти самых лучших и шарящих за Питер ребят, и я порекомендовал тебя.       Олег сохранял внешнее хладнокровие, хотя мысли начало лихорадить. Может, что-то можно будет попутно сделать и для Сережи? Думай-думай-думай.       — Окей, а что за мужик-то? – без особого интереса спросил Олег.       — Вот этот, — Вадик протянул ему распечатку. С тем самым кадром из сирийских новостей.       Олег давно заметил, что был феерически везучим.