Объект влечения пациента Х.

И вот однажды Снайпер опоздал. Он не явился на плановую регенерацию первым, сославшись на какую-то бессмысленную отмазку про «заевший затвор». Абсурд. Чистейшей воды саботаж расписания. Вычеркивать его имя из списка по причине неявки Медик не стал — все равно он придет попозже. Но когда наступит это «попозже» — оставалось только гадать. И по большей части было все равно. Расписание — гибкий инструмент, он учитывал форс-мажоры. Кто-то забыл или банально проспал? Не проблема Медика. Он составил график, а следовать ему — обязанность наёмников. Если они её игнорируют, страдает их эффективность, а значит, и статистика выживаемости команды, за которую он отвечал. Ничего личного. Но когда Снайпер не явился ни первым, ни вторым, ни даже третьим, Медик начал нервничать. Потому что он уже заканчивал осмотр Хэви, который был записан в список последним. А Снайпер так и не дошел. — Доктор? Медик забыл ответить — он уставился на расписание перед собой. Изначально это был тщательно выверенный тактический ход. Медик поместил их на максимальное расстояние в очереди — Хэви в конец, Снайпера в начало, — чтобы уж точно не пересеклись. Утро начиналось со Снайпера, затем шли другие, заполняя время, а Хэви приходил последним, когда Медик был уже уставшим и сосредоточенным на завершении рабочего дня. Минимальный контакт и минимальный риск. Идеальный план. Который теперь лежал в руинах из-за одного «заевшего затвора». После той ночи, когда гипотеза о взаимности впервые проросла в сознании, мозг Медика выдал четкую директиву: Карантин. Требовалась полная изоляция от «Пациента Х». Возвращение к обычным отношениям. Они напарники… друзья. Все равно отделять личное от профессионального так и не получилось. Пускай хотя бы система перезагрузится. Сама процедура Хэви прошла на удивление гладко. Когда дело было сделано, можно было переходить к следующему пункту расписания — краткому кивку и уходу пациента. Медик поднял голову. Хэви не ушел. А задержался у выхода, опершись мощным плечом о дверной косяк, и смотрел на Медика. — Спасибо, — сказал Хэви. И тоже застыл. Они пару секунд просто стояли и неловко пялились друг на друга. После небольшой паузы Хэви добавил: — Как там твой… прибор, не барахлит? Медик на секунду растерялся. Мозг, переключившийся в режим ожидания следующего пациента — а точнее, ожидания угрозы по имени Снайпер, — с трудом перестроился. Он не знал, что именно хотел услышать Миша: это был вопрос про внезапно прекратившиеся эксперименты или диалог ни о чем? — Прибор… функционирует в пределах допустимых норм, — выдавил он автоматически. И тут же, к собственному удивлению, решил все-таки свести тему в «разговор ни о чем». — Если не считать периодических скачков напряжения от генератора Инженера. — Ага, — протянул Хэви. — У «Саши» тоже, бывает, заедает патронную ленту. Прям беда. Медик почувствовал, как уголки его губ сами собой подрагивают, пытаясь сложиться в улыбку. Он был рад поболтать. Очень-очень. Только вот здесь возникло раздвоение. С одной стороны, Медик чувствовал теплое облегчение. Это было… как раньше. До толстых дневников с засекреченными пометками и до безумных гипотез. Просто доктор, обсуждающий технические неполадки с пациентом. Знакомая и безопасная территория, где не нужно было ничего шифровать. Где он был просто собой. Вернее, той версией себя, которая ещё не сошла с ума. Он даже сделал шаг навстречу, жестикулируя. — Скачки — это полбеды. Хуже, когда Солдат пытается «помочь» и суёт в панель управления отвёртку. Но параллельно, в фоновом режиме внутри Медика завывала сирена тревоги, заглушая мирный разговор. Время. Снайпер. Его очередь. Он опаздывал, но мог войти в любой момент. Вероятность пересечения переменных стремительно возрастала с каждой секундой. Войдет и с самого порога заведет свою вечную шарманку. Небрежно брошенная в пространство насмешливая фраза вроде «Не помешал?», скользящий от Хэви к Медику взгляд, полный совершенно очевидного «ага, я так и думал», и один намёк. И всё. И не останется ничего от профессиональной дистанции и достоинства Медика. Снайпер мог выдать его с потрохами, обнажив перед Хэви подноготную с записями или на худой конец с чертовым спором. А Медик уж точно не смог бы в ответ отшутиться. Ещё и Хэви не уходил. Он стоял, ни о чём не догадываясь, просто потому, что, видимо, ему было комфортно здесь стоять. Рядом с Медиком. Он оперся спиной о стену, скрестив на груди руки, и в позе не было желания быть где-либо ещё. Боже, как это… приятно. Поэтому Медик решился на безрассудный бунт против собственной паранойи. Он решил рискнуть и постоять здесь еще, поговорить ещё несколько украденных минут. Пальцы, сжимавшие край халата, разжались. Он даже сделал шаг ближе, сократив дистанцию до той, что считается непринуждённой для беседы. Чтобы со стороны это выглядело максимально естественно: просто двое мужчин, коллег, непринуждённо беседующие в дверях после процедуры. А когда придёт Снайпер, он что-нибудь придумает. Либо выпроводит его под предлогом, что тот пропустил осмотр и сам в этом виноват, либо… придется попросить уйти Хэви. Первый вариант, естественно, был предпочтительнее. Мысли неслись вихрем, выстраивая и тут же отметая всё новые и новые лживые, но в теории убедительно звучащие алиби. Лишь бы продлить эту отсрочку. И пока он улыбался в ответ на какую-то неуклюжую — но от этого только более обаятельную — шутку Хэви про «русскую закалку», дверь лазарета скрипнула. Медик даже не отвел от Хэви глаз. Он замер с улыбкой на лице, под которой мышцы щёк начали дёргаться. Он уже знал, кто это. — Док. Это Снайпер прохрипел. Курить надо меньше. И, конечно, с такой интонацией, которая никогда не сулила ничего хорошего. Она сулила подколы и неудобные вопросы, замаскированные под простодушное любопытство. Медик через силу оторвался от разговора. Он не повернулся всем корпусом — даже голову не повернул, — а лишь скосил глаза, бросив из-под опущенных век короткий пустой взгляд на вошедшего. — Да. Снайпер стоял в дверях, заняв почти зеркальную позу Хэви — прислонившись плечом к косяку, заблокировав проход. Но на этом схожести заканчивались. Если поза Хэви была расслабленной, то Снайпер явно наблюдал. В одной руке он держал свою винтовку, в другой — скомканный, в пятнах уже запекшейся крови платок, которым прижимал порезанный палец. Из-за этого он опоздал? Его острые глаза, минуя Медика, скользнули к Хэви. Интересно, что он пытался разглядеть. Расстояние между ними, выражение лиц, положение тел? Или Медик действительно сошел с ума и начал додумывать. В любом случае, в груди Медика еще никогда так быстро не холодело. Даже если ему кажется, лучше перестраховаться. Угроза разоблачения, уровень — «критический». Риск утечки ценной информации — 84,7%. Хэви должен быть немедленно удален из зоны потенциальной компрометации. — Спасибо за консультацию, доктор, — сказал тот, словно почувствовав внезапное изменение атмосферы. Или просто решив не отвлекать доктора от работы. Хэви выпрямился и кивнул Снайперу, а затем направился к выходу. — Михаил, — коротко бросил Снайпер в ответ. Медик молча смотрел на них, стараясь, чтобы это выглядело как слегка отстранённое профессиональное поведение. Надо было создать движение. Нужно проводить Хэви до двери. Сделать шаг. Ещё шаг. Не смотреть на Снайпера. Ни в коем случае не встречаться с ним взглядом сейчас. Сказать что-то. Что угодно. — Береги… плечо. Избегай резких движений. Чушь какая-то. Хэви что-то ответил, кивнул ещё раз, уже скорее из вежливости, и наконец развернулся, чтобы уйти. Его широкая спина закрыла проём двери, и на секунду Медику показалось, что угроза миновала. Что сейчас дверь закроется, и он останется один на один со Снайпером, и это будет ужасно, но это будет контролируемо. Но на полпути к коридору Хэви слегка задержался. Он обернулся — не на Снайпера, пытающегося улизнуть куда-то, стоя сбоку, а прямо на Медика. Его взгляд был чуть недоуменным, будто он пытался прочесть в неестественном лице доктора причину внезапной ледяной волны и молчания, накрывших лазарет. Он открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «До завтра, док» или «Спасибо ещё раз», какое-то простое, тёплое слово, которое вбило бы последний гвоздь в крышку гроба короткой передышки. И в этот момент, когда Медик застыл в ожидании этого слова, из глубины комнаты, прямо со стола, заваленного бумагами и той самой роковой тетрадью, раздался нарочито громкий хмык. Многообещающе. Брови Хэви поползли вверх. Округлив глаза, он показал Медику через плечо — смотри, мол, что-то происходит. А затем развернулся всем корпусом. Поворачиваться Медик боялся. Черт знает, что сейчас выкинет этот длинный ядовитый идиот. Но пришлось. Пока Снайпер не успел сказать вслух никакого едкого комментария, который мог бы донестись до уходящего Хэви и обрести в его ушах нежелательный смысл, Медик рванулся вперёд и захлопнул дверь, хотя ситуация такой силы не требовала. Как выяснилось, он успел буквально в последний момент. За тонкой преградой двери ещё слышались удаляющиеся тяжёлые шаги по полу коридора. Топ-топ-топ… Звук постепенно затихал. Снайпер не смотрел на него — он стоял у стола, слегка склонив свою длинную фигуру над разбросанными в художественном беспорядке листами. Длинные пальцы лениво перебирали бумаги, отодвигая одни, подцепляя другие. Потом он поднял один листок, тот, что лежал поверх стопки, и поднёс его к свету настольной лампы, слегка склонив голову набок. — Ого, — протянул он и растягивая удовольствие, прочёл вслух. — «Пациент Х. Визуальный или слуховой стимул для выработки дофамина… не выявлен.» Да почему всем внезапно стали так интересны его бумажки именно сейчас?! Раньше все игнорировали его документы, и это было логично — это же были сухие данные, формулы, графики! Кому из них такое могло быть интересно?! Это же не личный дневник какого-то сентиментального подростка, исписывающего страницы вздохами! Хотя… если приглядеться, что именно видел сейчас Снайпер? Пометки на полях, выведенные нервным почерком в три часа ночи, когда разум уже отказывался подчиняться, — «Слишком стабильно. ПОЧЕМУ?» — отдавали чем-то сомнительным. А чуть ниже, в уголке, обведенная в рамочку фраза: «Субъективная привязанность как фактор? Отброшена. Ненаучно.» Достаточно похоже на дневник подростка. Очень начитанного подростка с докторской лицензией. Кровь прилила к лицу Медика, залив щёки позорным румянцем. Она отхлынула так же внезапно, а затем накатила с новой силой, будто его голову попеременно совали то в кипяток, то в жидкий азот. Снайпер практически держал в руках его мозг, вывернутый наизнанку, расшифрованный и готовый к осмеянию тем, кто не имел ни малейшего права даже смотреть в эту сторону, не то что вникать в смысл написанного. Эти каракули должны были принадлежать только Медику. Инстинкт сработал раньше мысли — Медик рванулся вперед, забыв о достоинстве. Пальцами он впился в тонкий лист, пытаясь выдрать его из цепкой хватки Снайпера. Бумага затрещала, но не поддалась. На этот раз не сработало — Снайпер оказался ловчее. Он движением запястья провернул руку, и листок выскользнул из пальцев Медика, оставив лишь ощущение неудачи, а затем поднял добычу высоко над головой. Высокий, зараза. — Это научные заметки, — взвыл Медик, отступая на шаг и решая брать не силой, а, на худой конец, попыткой вызвать жалость. По крайней мере, пока этот идиот махал листком вокруг своей головы, он не мог вчитываться в детали. — И они строго конфиденциальны! Здесь могут быть чувствительные данные о физиологии наёмников, об их слабых местах! Это нарушение медицинской тайны! Снайпер даже не шелохнулся. Он не попытался прочесть текст дальше, только усмехнулся и положил листок обратно на стол, ровно на то место, откуда его взял. Потом выпрямился во весь свой немалый рост, засунув руки в карманы. Он стоял так невозмутимо, что это было оскорбительно. Как будто Медик был не начальником лазарета, а смешным зверьком. — Понимаю-понимаю, — он кивнул, делая вид, что вникает в серьёзность момента. — Чувствительные данные. Про здоровье. Очень секретно. — Он сделал маленькую паузу. — Просто, знаешь, думал, ты умный человек, доктор. Медик чуть не побагровел. — Что ты сказал? Снайпер не ответил сразу. Он позволил вопросу повисеть в воздухе, наслаждаясь эффектом. Потом неспеша повернул голову и сделал легкий кивок в сторону закрытой, но, увы, совершенно не звуконепроницаемой двери. Оттуда, как по заказу, донесся очередной раскат смеха. Знакомый теплый звук, который мог принадлежать только Хэви. Тот явно уже благополучно добрался до столовой и теперь снова травил байки неподходящей аудитории. Пиро, который их, кажется, вообще не понимал, Солдату, который не услышал бы и половины из-за своего шлема, или Скауту, который не смог бы оценить их по достоинству в связи с вопиющим отсутствием жизненного опыта. А Медик бы понял, услышал и оценил. И, возможно, даже позволил бы себе тихо фыркнуть в ответ. Надо было выгонять Снайпера сразу, как только он переступил порог. Тактическая ошибка, за которую приходится расплачиваться унижением. — До сих пор не выявил, что он на тебя смотрит? — спросил — на удивление эмоционально дял него — Снайпер. И при этом он снял свои затемненные очки, аккуратно сложив дужки. Полностью открытые глаза уставились прямо на Медика. Возможно, это был дешевый психологический трюк, попытка вызвать доверительные ассоциации путем обнажения скрытых частей тела, чтобы Медик, одурманенный паникой, ему доверился. — Когда ты его лечишь. Удар был точным — Снайпер знал, куда бить, чтобы на секунду выбить весь научный арсенал. Но, перегруженный адреналином и годами тренировок в отстаивании своих гипотез, Медик с опозданием в долю секунды начал лихорадочно строить оборону, выискивая логические нестыковки, — да уже, впрочем, любые зацепки, лишь бы спастись от унизительного обвинения. — Да на что угодно он мог смотреть! — рявкнул он. — На приборы! На эту дурацкую… — он пригляделся, — анатомически неточную схему мышечных групп на стене! В окно, в конце концов, на пролетающую птицу или на то, как Инженер возится со своим гаечным ключом! Это твоя предвзятость, о-основанная на примитивных сплетнях, циркулирующих по этой базе! Фундаментальный принцип когнитивного искажения, подтверждённый тысячами исследований! Ты видишь не то, что есть, а то, что хочешь или ожидаешь увидеть! Он выпалил это, чувствуя, как с каждым произнесённым словом почва под ногами превращается в зыбучий песок откровенной лжи. Доводы звучали жалко даже в его собственных ушах. Он сам-то ведь прекрасно знал, куда Хэви смотрел, а куда нет. Он проверял и стрелки приборов, и зелёные линии графиков, и пылинки, и трещинку в кафеле. И вовсе завязывал ему глаза… — Предвзятость? — Снайпер лишь приподнял одну бровь. — Док, я снайпер. Всё, что у меня есть — это глаза и терпение. Моя работа — видеть детали, которые другие пропускают. Заметить за двадцать метров, как у цели меняется ритм дыхания за секунду до того, как она решит выглянуть. Хэви, конечно, не «цель». Но привычка — дело такое. Медик почувствовал, что линзы очков мгновенно запотели сплошным туманом — неужели так лицо горит? Мир вокруг расплылся, стал нечётким, и на пару секунд безопасным. Но иллюзия длилась недолго. С дрожью в пальцах он снял очки и начал протирать стёкла рукавом халата. Секундное спасение, чтобы избежать необходимости встречаться с всё понимающим взглядом. — Это… это просто концентрация пациента на процессе лечения, — выдавил он, надевая очки обратно. Мир прояснился, но лучше от этого не стало. — Фокус внимания на фигуре врача может косвенно способствовать психосоматическому усилению эффекта плацебо, активируя определённые нейронные цепи, связанные с доверием, что, в свою очередь, ведёт к снижению уровня кортизола и других стрессовых гормонов… Это вполне объяснимо с точки зрения… — Да-да, — перебил его Снайпер, закатывая глаза к потолку. — Фокус внимания. Психосоматика. Только вот что-то я не припоминаю, чтобы Солдат так «фокусировался» на твоей персоне, когда ты его лечишь. Или Пиро. А у Хэви, я смотрю, «концентрация» избирательная. И реакция на неё, судя по твоим научным заметкам, тоже какая-то уникальная, ни на что не похожая. «Постоянная величина», говоришь? Совсем ни от чего не зависит? Как интересно получается. Загадка природы… Медик отвернулся, уставившись в стену, где висела большая схема кровеносной системы человека. Синие и красные линии ветвились по белому полю, образуя неидеальный узор. Он пытался собраться… Но это не работало. В ушах стоял ехидный голос Снайпера и далёкий, но удивительно отчётливый смех Хэви из столовой. И мысль, что тот, чей смех сейчас согревает другую часть базы, заставляя, наверное, улыбаться даже Шпиона под маской, все эти сеансы стоял и смотрел… на него. И именно поэтому был стабилен. Может, Снайпер был прав? Нет, он не мог быть прав. Это же проекция. Это… Но Медик ведь уже думал об этом. Не раз и не два — эта мысль прокрадывалась к нему в самые неподходящие моменты. Он любил, когда теории находили неопровержимое подтверждение в цифрах и фактах. Но это было другое. Совершенно другое. Потому что Снайпер его теорию не подтверждал — он ворошил грязное бельё. Он был далеким от науки человеком и видел всё через призму обывателя, для которого если кто-то долго смотрел на кого-то — это могло значить только одно, безо всяких многофакторных анализов. Его доказательства были лишь субъективным восприятием взглядов и поз — с тем же успехом можно было погадать на кофейной гуще, — на них нельзя было построить серьезную работу. Только сплетни. И всё же… Снайпер тоже это видел. Не как гипотезу, а как простой факт. Как нечто само собой разумеющееся. Это значит, что, возможно, исследование и не требовалось. Что ответ изначально лежал на поверхности, и не требовалось микроскопа, чтобы его разглядеть, — хватило бы пары зрячих глаз, направленных не на приборы, а на пациента. И что Медик даже с опытами окажется последним, кто осознает то, что и так уже видели все остальные. Он, гений медицины, проигрывал в скорости анализа какому-то стрелку? — Не может быть, — прошептал он в схему на стене. — Внешний стимул для выработки дофамина… не может быть человеком. Это противоречит сути эксперимента. Стимул всегда был пассивным и неизменным от сеанса к сеансу. Картина, фотография, предмет, символ. Не личность… — его голос сорвался, — …с её непредсказуемостью и способностью… смотреть в ответ, думать, чувствовать. Это вносит недопустимое количество переменных… — Ты проверял? — Что? — Ну, проверял ли ты, что стимул может быть человеком? — повторил Снайпер с тем же абсолютно невозмутимым видом. — На ком-то из нас, например. Ну, кроме Хэви, понятное дело. Нет. Не проверял. Ни разу. Ни одной попытки даже смоделировать такую ситуацию в уме без последующего немедленного её отбрасывания как бредовой. Все только предметы — неодушевлённые объекты. Зияющий пробел в методологии. И этот пробел теперь смотрел на него, обвиняя в — трусости — нежелании проверить самое очевидное. До нескольких последних тестов, он даже об этой возможности не задумывался, отсекая её на корню как абсурдную. Его гипотеза строилась на основе чётких данных: Солдат и его засаленный флаг, Демоман и бутылка алкоголя. Даже реакция Скаута была зафиксирована исключительно на изображение мисс Полинг, а не на её живую персону, которая отчитала бы обоих за такие тесты. Он сознательно исключал переменную двустороннего взаимодействия. А теперь этот «ненаучный» тип в помятой шляпе и с порезанным пальцем, не оспаривал, конечно, саму теорию — он едва ли понимал её суть, но ставил под сомнение её фундамент. «Стимул не может быть человеком». А почему, собственно? Кто сказал? Это было настолько просто, что граничило с идиотизмом. Или с гениальностью. И оттого было еще более унизительно. — Нет, — выдохнул Медик наконец. — Конечно, нет. Это было бы… — он искал подходящее слово. — …неэтично. Это же грубое нарушение профессиональных границ между исследователем и испытуемым. Вмешательство в интимную сферу без письменного согласия и без крайней исследовательской необходимости. А внутри уже копошился червь сомнения: а где заканчивается хрупкая этика и начинается обыкновенная трусость? Где искренняя забота о «личной сфере» испытуемого, а где — просто страх перед тем, что может открыться, если эти границы наконец нарушить? Страх увидеть в чьих-то глазах не объект исследования, а живого человека. И в глубине этих глаз — что-то такое — признание? насмешку? жалость? — что опрокинет все его тщательные расчёты, но не в сторону научного открытия, а в сторону личной катастрофы. Он бы мог проверить эту гипотезу на ком угодно другом. На Солдате, подсовывая ему вместо флага, скажем, Шпиона — хотя это уже было бы опасно для жизни. Он бы сделал это не моргнув глазом, не стесняясь нарушить личные границы во имя науки, если бы это был просто очередной шаг в исследовании. Если бы это не значило, что вслед за проверкой на другом последует главный окончательный эксперимент. — Можешь проверить на мне, — предложил Снайпер, сделав жест рукой с зажатым платком, будто представляя себя на аукционе. — Готовый субъект. Ранение, хоть и пустяковое, имеется. — Медик даже немного приободрился и непроизвольно высунулся вперед. Брови поползли вверх, давая понять, что идея, в принципе, имеет право на существование и даже ему нравится. Пока Снайпер, выдержав театральную паузу, не закончил предложение. — Правда, для чистоты эксперимента Инженеру придётся снять штаны. Чтоб стимул был, ну, максимально визуален. Последняя фраза, произнесённая с мёртвой серьёзностью, оборвала и без того натянутые до предела нити самообладания в Медике. Он поперхнулся собственным дыханием, резкий вдох столкнулся где-то в глубине горла с выдохом, и воздух со свистом ворвался в неподготовленные пути, вызвав приступ захлебывающегося кашля. Он схватился за горло. — Verdammt nochmal! — рявкнул он хрипло, уже не сдерживаясь. Этот долговязый придурок еще и похабно глумился! Мысленный образ Инженера, стаскивающего свой заляпанный машинным маслом комбинезон прямо посреди стерильного лазарета, на фоне невозмутимо курящего Снайпера, был настолько абсурдным и идиотским, что мозг Медика на секунду просто отключился, выдавая синий экран. Неужели визуальным стимулом для этого австралийского дикаря могут быть… раздевания?! Ужас. Хотя… с точки зрения эволюционной биологии… Медик вдруг вспомнил, как сам стоял перед Хэви и… снимал перчатки. Потом расстегнул и сбросил халат. Он делал это автоматически, в пылу исследования, а теперь эта картина всплыла в памяти, окрашенная новым постыдным смыслом. На секунду он уставился в пустоту. А что, если со стороны это выглядело точно так же?! Снайпер продолжил: — Тише, тише, не кипятись, — он поднял свободную руку в шутливом жесте, но его глаза по-прежнему смеялись, слезились от веселья. — Но насчёт проверки на человеке я, вообще-то, не шутил. Серьёзно. Могу выступить добровольцем. Медик пытался понять, где здесь подвох. Неужели этот упрямый черт настолько не хочет проиграть спор, что готов стать подопытным кроликом в абсурдном эксперименте? Или в этом есть какой-то другой коварный умысел? Может, это ловушка? Провокация, цель которой — заставить его, Медика, сделать что-то компрометирующее, чтобы затем вечно тыкать в него этим? Ум уже искал спасения от неудобной реальности. — 0,07%, — начал бормотать Медик себе под нос, — условная вероятность того, что субъект мужского пола, выросший в определённых консервативных социокультурных условиях местности бывшего Советского Союза, осознанно идентифицирует себя как гомосексуал или бисексуал, учитывая стигматизацию и давление коллективистских норм. 0,003% — вероятность того, что данное, гипотетически существующее влечение, при его наличии, будет направлено именно на меня, с учётом крайне ограниченного гендерно-однородного круга общения, разницы в возрасте, темпераменте, интеллектуальном уровне и средних, рассчитанных по выборке, показателях психологической совместимости… 0,00004% — производная, итоговая вероятность того, что это чисто гипотетическое влечение может не только существовать, но и, как следствие, привести к каким-либо… значимым социальным взаимодействиям, выходящим за рамки профессиональных. Он протараторил это как скороговорку, но цифры не успокаивали. Они казались пустыми, ничего не значащими символами. И уж точно не могли заглушить настойчивый внутренний голос, который теперь звучал в тоне Снайпера и спрашивал: А если исходные данные неверны? А если проценты — чушь? А если вероятность не 0,00004%, а, скажем, 15%? Целых пятнадцать! Или 50%? Пятьдесят на пятьдесят, как подброшенная монетка. Или… 95%? Практически неизбежность. Как будто ему в голову залез маленький Снайпер, уселся за зрительной корой и начал там что-то покручивать, переключая рычажки с «рационально» на «очевидно», с «невозможно» на «да как же ты еще не понял». — Да ты больной, — произнёс реальный Снайпер с искренним недоумением, качая головой. — Совсем крышу снесло. Ты на него смотришь, он на тебя смотрит. Какие тут, к чёрту, проценты, графики? Видно же невооружённым глазом. Медик решил проигнорировать это. Он сделал над собой титаническое усилие и физически отключил слух. Слуховые рецепторы, конечно, улавливали звуковые волны, но мозг отдал приказ не интерпретировать. Он был полностью потерян в лабиринте собственных мыслей, и на каждом повороте его поджидала не переменная «Х», а одна и та же пара спокойных голубых глаз. Глаз, которые, согласно неоспоримому свидетельству постороннего наблюдателя, во время лечебных процедур очень редко отводились в сторону. — Это невозможно, — прошептал он вновь, уже тише, почти с отчаянием. — Это статистически абсурдно. Нарушение базовых законов теории вероятности, всех моих расчётов. Это эмоциональная проекция. Просто… ошибка. Он стоял так, согнувшись, отвернувшись от комнаты и от Снайпера, погружённый в свою агонию, пока не услышал за спиной лёгкий, почти неслышный шорох — звук смещающейся ткани и скрип кожаного ремня. А затем — мягкий, но отчётливый скрип открывающейся двери. Прохладный воздух из коридора потянулся внутрь, слегка шевеля бумаги на столе. — Ладно, — произнёс Снайпер уже из коридора. — Когда очухаешься — приходи, палец починишь. А то я, пожалуй, сам пластырем обойдусь. И спиртом побрызгаю. Меньше нервов. И тебе, и мне. Снайпер в тот день остался без лечения. Его порезанный палец, вероятно, был залеплен грязным пластырем из личной аптечки, и Медика это почему-то нисколько не волновало. Пусть мучается. Он же самостоятельный. А в голове Медика пустило корни и начало стремительно расти одно откровенно ненаучное желание проверить новую опасную гипотезу. Ту самую, что Снайпер предложил — проверить на человеке. Сердце всё ещё бешено колотилось. Это было предвкушение абсолютно неэтичного эксперимента, который мог либо окончательно поставить жирный крест на всей его работе и профессиональных отношениях, либо… либо доказать то, во что он боялся поверить больше всего на свете. Смятый комок бумаги с пометками о «пациенте Х» упал на пол. Медик даже не взглянул на него. — Проверим.