Votre Paris

      В Палермо, как узнает Сабо, жарко даже в сентябре. Настолько, что ему кажется – он не выдержит здесь и дня под палящим солнцем и при температуре в тридцать градусов. Но Бетти заверяет, что стоит оказаться на побережье, и он напрочь забудет все свои недомогания, ведь там безумно фантастические виды. Сабо, конечно, в том не сомневается. Однако для него его личный фантастический вид был утерян пару месяцев назад и, возможно, сейчас в эту минуту шлялся где-то по улицам Палермо или сидел в каком-нибудь заведении с хорошим панорамным видом и потягивал что-то прохладное, очень местное и очень вкусное. Что они тут пьют на Сицилии?       — Граниту! — Бетти скачет довольной ланью у дверей небольшой гостиницы в центре города, где они успели поселиться, словно окрыленная. Совсем не восприимчивая к жаре, в шляпе с широкими полями, в коротком льняном комбинезоне и с большими солнечными очками. — Сделаем все дела и пойдем пить граниту! Господи, как я мечтала попробовать ее здесь!       Сабо охватывает озноб, и он почти уверен, что этот климат совсем не для него. Слишком жаркий, солнечный, слишком опьяняющий. В точности как Эйс. До печального смешно.       — Идем, у нас всего полчаса до встречи! — тянет его за руку Бетти, и Сабо послушно плетется рядом.       Он идет, разглядывает узкие горячие улицы, залитые солнцем, смеющихся и громких итальянцев у крохотных кофеен, старается не споткнуться о рифленую брусчатку и интуитивно ищет в толпе знакомое лицо. Особенно невыносимо становится, когда Сабо отчетливо ощущает насыщенный цитрусовый запах. Он останавливается у палатки, где делают свежевыжатые соки, и на смеси английского и итальянского заказывает напитки для себя и Бетти.       Сабо считает, что это самый вкусный апельсиновый фреш в его жизни. Кисло-сладкий, освежающий, с легкой терпкостью и медовыми нотками в послевкусии. За такой не грех и душу отдать, особенно в жару. Сабо блаженно выдыхает, вмиг ополовинив стакан. Теперь он может думать чуть более трезво, чем с утра после прилета.       — Я не спросил, кто эта женщина и чем занимается? Такие деньги отвалить, — наконец подает он голос и теребит идущую рядом подругу, что никак не может оторваться от изучения города.       — Да она рестораном владеет. Мы туда как раз идем.       — Далеко до него?       — Да нет. Судя по тому, что показывает навигатор, еще пара улиц, и мы выйдем к нужной, там пройдемся и сразу увидим. Минут пятнадцать, не больше.       Палермо шумный и тихий одновременно. Шумный на широких и открытых улицах и тихий в переулках и подворотнях. Нельзя сказать, что в этом плане он сильно отличается от Парижа, однако все равно здесь все иначе. Здесь будто все выкручено на двести процентов. Сабо не может объяснить, на двести процентов чего именно, но ощущает так. Кругом все такое слишком. Наверное, думается ему, он просто забыл, каково это – приехать в новое место, в другую страну. Он так привык торчать в Париже, что совсем потерял тот потрясающий детский навык быстрой адаптации. Ведь он уже двенадцать лет никуда не выезжал из ставшего ему родным города. Видимо, жизнь решила его растрясти.       Ресторан, в который они приходят, оказывается, скорее, семейным кафе. Не маленьким, но каким-то с ходу душевным. Уютный интерьер в стиле прованс без излишеств. Мебель из тонко отшлифованного темного дерева и натуральные кремово-зеленые ткани.       Их встречает девушка-администратор, и, хвала богам, она говорит по-английски, а Сабо не приходится возиться с переводчиком.       — Хозяйка сейчас подойдет, — продолжает она и провожает их до свободного столика, разложив перед ними меню, — а пока вы можете что-то выбрать. Все за счет заведения.       Сабо и Бетти удивленно переглядываются и благодарят ее. Девушка уходит, оставив их одних.       — Почему я чую во всем этом какой-то подвох, — морщится Сабо, облокотившись о стол и запустив руки в волосы.       — Может, потому что ты по жизни параноик?       Теряться Бетти не любит и поэтому уже вовсю рассматривает меню, несдержанно охая от всего того, что видит на картинках.       — Да еще чего.       — Ой, да просто выбери что-нибудь и закажи, пока дают возможность. Ну когда ты еще так сюда скатаешься?       Сабо вздыхает.       — Резонно.       С кухни доносятся пряные и аппетитные ароматы. Он пытается распознать, что есть что, но дальше, чем запах тушеных овощей или морепродуктов, Сабо не заходит. Через пятнадцать минут приносят заказанные ими блюда. Бетти после долгих мук выбрала спагетти с чернилами каракатицы, а Сабо ткнул в первое попавшееся – пармиджано из баклажанов. И если Бетти схомячила свою порцию за считанные минуты, Сабо продолжал уныло ковыряться в тарелке, вызывая у подруги волну непонимания. Только она собралась высказать свое мнение насчет его поведения, ее успешно опередили.       — Совсем не нравится? — спрашивает женщина, подошедшая к их столику. Она ненавязчиво улыбается. У нее от этого в уголках глаз образуется сеточка морщин, заметно говорящих о возрасте.       — Нет, все в порядке. Просто я, видимо, не голоден.                    — Понимаю. Могу я присесть? Вы же Бетти, верно? А вы, наверное, Сабо.       Оба кивают, и женщина, присаживаясь, продолжает разговор. Но Сабо смотрит на нее, смотрит и смотрит, не понимая, почему не может перестать это делать. Ее лицо. Ее лицо кажется таким знакомым, отчего он чувствует, как по спине ползут мурашки. Ему становится неуютно. Эта мимика, карие глаза, веснушки на лице… Бред какой-то. Наваждение. Сабо думает, что совсем слетел кукухой и теперь во всех готов видеть Эйса.       — Все хорошо? — интересуются у него.       — Да. Прошу прощения. Климат непривычный. Поэтому такая реакция, — Сабо понимает, что упустил момент, когда женщина представилась, а переспрашивать как-то неудобно.       Но она спасает его, сама отвечая на неозвученный вопрос, прежде успев попросить для него стакан воды, который быстро принесли.       — Это я купила вашу картину. Она… мне запала в сердце. Картина очень живая. И действительно “Le bonheur”, — слышит Сабо ее голос с чисто произнесенным по-французски названием.       На секунду он поражен ее словами, потому что зачем-то верит в их искренность, но не может взять в толк, почему.       — Спасибо, конечно. Правда. Но я хотел бы…       — А я могу спросить, кто изображен на этой картине?       Еще немного, думает Сабо, и его точно хватит удар. Опять колотится сердце, его даже слышно в висках. У Сабо потеют руки, которые он сцепляет в замок и кладет на стол перед собой.       — Мне обязательно отвечать на этот вопрос?       — Нет, но… очень хотелось бы понять как человеку, приобретшему ваше творение.       — Тогда не скажу ничего нового. На картине – “Le bonheur”, — удается выкрутиться ему, не соврав ни на грамм.       Улыбка женщины становится еще шире, и, словно бы ей неловко, она пытается прикрыть губы ладонью.       — Прекрасно.       — Я хотел бы вернуть картину, — наконец Сабо может озвучить то, что так хочет. — Произошла ошибка. Я не собирался ее продавать. А вот она…       Женщина кивает и жестом руки показывает, что продолжать не стоит. Поправляет воротник своего темно-розового платья и убирает с лица мешавшие ей волосы.       — Я знаю об этом. Бетти мне рассказала. Однако… — она быстро постукивает по столу своими аккуратными пальцами и смотрит куда-то в сторону кухни. — Я хотела бы, чтобы вы попробовали наш фирменный десерт. И уж если он вам совсем не придется по вкусу, тогда, так и быть, мы договоримся о возврате картины. Но не денег. Вы мне ничего не должны.       — Но…       — Договорились? — ее напористый и уверенный взгляд буквально прибивает Сабо к тому месту, где он сидит.       В ее глазах нет злости, обиды или ярости. Скорее… упрямство? Сдобренное щепоткой родительской заботы. Растерявшийся Сабо понимает, что выбора у него, собственно, и нет. И нет в мире такого десерта, за который он передумал и отдал бы картину.       — Хорошо. Я не против.       — Тогда сейчас все подадут. А позже я вернусь за вашим решением.       Бетти вдруг, взвизгнув, подпрыгивает на диванчике и задорно хлопает в ладоши.       — А ты чего радуешься так? Чуть из кожи вон не лезешь? — негодует он, глядя на подругу.       — Десерты – это всегда хорошо! Но сначала я отлучусь в туалет.       И вспархивает, как лесная бабочка, уносясь в дальний конец зала. Сабо хмыкает, делает глоток воды и нутром ощущает огромных размеров занозу, что нарывает будь здоров. Проходит пять, шесть минут, семь, ничего не происходит. Сабо думает тоже дойти до уборной, но не успевает. Перед ним на стол опускается небольшая тарелочка с двумя знакомыми на вид трубочками.       Канноли.       — Только попробуй съесть это не с самым счастливым видом на свете. Меня прибьют, — на пустующее напротив место шумно садится Эйс. Загорелый, со своей дурацкой красивой улыбкой и еще большим количеством веснушек.       Сабо наконец понимает, какие подвох и занозу он чувствовал все это время. Ему хочется то ли кричать, то ли беситься, то ли влепить Эйсу леща, то ли он сам не знает что. А в итоге просто беззвучно смеется, прячет лицо в ладонях и лбом упирается в стол. Ему одновременно так неловко и так радостно, что это мешает поднять голову и убедиться, что перед ним – действительно Эйс.       — Эй, они подумают, что ты плачешь, потому что я заставляю тебя есть!       — Я тебя ненавижу, — вскидывается и сдавленно шепчет Сабо. — И прямо сейчас как расплачусь, только чтобы посмотреть на расправу над тобой.       — Я тебе не верю. Ты несерьезно, — продолжает лыбиться Эйс, сложив на груди руки.       — Ну давай проверим…       — Эй, эй, стоп! Сабо, не надо! Хорош. Просто съешь эти канноли! Хотя бы одно, — наклонившись вперед, Эйс почти касается своим носом кончика носа Сабо. — Я их готовил специально для тебя.       Некоторое время Сабо молчит, и Эйс наблюдает за ним с растущим внутри волнением. Однако оно быстро улетучивается, стоит Сабо опустить глаза и посмотреть на тарелку с десертом. Осторожно двумя пальцами он берет одно канноли, чтобы поближе рассмотреть его и втянуть носом сладкий сливочно-миндальный аромат. Полный нетерпения, Эйс уже готов преисполниться щекочущей нервы смесью из гордости и восторга, но лишь до того момента, пока Сабо не припечатывает с хрустом это самое канноли ему в лоб. Щедро размазав сладкую начинку из сливочного сыра по всему его носу. Большая часть кусочков рассыпавшейся вафельной трубочки звонко попадала обратно в тарелку, а те, что остались, Сабо деловито один за одним прилепляет поверх размазанной начинки, водрузив самый крупный на кончик носа Эйса.       — Отлично, — довольно говорит он и откидывается на спинку стула, — а вот эту можно и попробовать.       Второе канноли Сабо отправляет в рот, даже не думая прятать нахальную и самодовольную улыбку. Эйс хотел бы сделать вид оскорбленного творца, но не может. Поэтому коварно смеется, стирает с себя крем, тянется руками и без зазрения совести пачкает лицо Сабо.       Когда Руж возвращается в зал для гостей, в нем по-прежнему стоит приятная прохлада, гости наслаждаются едой и напитками, однако стол, где сидели ее сын с этим мальчиком, пустует. О канноли, что лежали на тарелке чуть меньше получаса назад, напоминают лишь оставшиеся на ней вафельные крошки. И если десерт съеден, а шума и крика до сих пор не последовало, то, стало быть, все прошло как и было задумано. Что не может не радовать чуткое материнское сердце. С понимающей улыбкой Руж заботливо убирает посуду, протирает тонкой салфеткой стол и, напевая что-то веселое, уходит в свой маленький кабинет своего маленького семейного кафе. Ей не терпится обговорить с ожидающим ее менеджером будущие картины столь талантливого французского художника.