Cortis истории

Ночной Сеул сиял миллионами огней, отражаясь в стеклах небоскребов и в сияющих глазах Джиён. Она выглядела безупречно: белоснежная шуба мягко облегала её плечи, а в руках она сжимала маленькую сумочку. Дорогая иномарка плавно затормозила у её дома. Джиён вышла из машины, смеясь над какой-то шуткой Минхёка. Он тоже вышел вслед за ней, по-хозяйски обнял её за талию и, не скрывая нежности, коснулся губами её лба. Они стояли так несколько секунд, окутанные аурой абсолютного счастья, пока Джиён не заметила в тени подъезда неподвижную фигуру. — О, Конхо? — Джиён радостно воскликнула, не веря своим глазам. — Что ты тут делаешь? Минхёк тоже обернулся. В нескольких шагах от них стоял парень. На фоне статного Минхёка в его идеально сидящем пальто и с уложенными назад волосами, Конхо выглядел совсем юным и беззащитным. На нем была лишь легкая куртка, хотя ночной воздух Сеула уже пробирал до костей. В руках он сжимал букет цветов, но, увидев их вдвоем, тут же поспешно спрятал его за спину. Джиён, не замечая напряжения, подошла ближе, увлекая за собой Минхёка. — Минхёк, познакомься, это Конхо. Сын маминой лучшей подруги, мы выросли вместе, помнишь я о нем говорила? — она тепло улыбнулась парню. — Конхо-я, это Минхёк. Мой... жених. Она произнесла это слово с такой гордостью, что Гонхо ощутил, как земля уходит у него из-под ног. Он сглотнул вязкий комок в горле, глядя на мужчину перед собой. Дорогая машина, уверенный взгляд, статус — этот человек был из мира, до которого Гонхо еще предстояло расти годы. — Он учится в Пусане, наверняка приехал на каникулы— продолжала Джиён, переводя взгляд на парня. — Почему ты не сказал, что приедешь? Мы бы тебя встретили, поужинали бы вместе! Конхо выдавил из себя подобие улыбки. Эта маска далась ему с такой болью, будто он резал по живому. — Хотел сделать сюрприз... — тихо проговорил он, стараясь не смотреть на то, как рука Минхёка всё еще покоится на талии Джиён. — Ну, раз такой гость приехал, я не могу тебя просто так отпустить, — Джиён повернулась к Минхёку, ласково коснувшись его руки. — Езжай, дорогой, всё хорошо. Я должна встретить его как подобает. К тому же... он мне как младший брат, мы сто лет не виделись. Слово «брат» ударило Конхо сильнее, чем если бы она ударила его наотмашь. Он видел, как Минхёк понимающе, хоть и с легким недоверием, кивнул, поцеловал Джиён в щеку и сел в машину. Когда свет фар скрылся за поворотом, на улице воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Джиён обернулась к Конхо, её лицо всё еще светилось счастьем. — Ну, пойдем в дом? Совсем замерз, наверное... — Она осеклась, заметив цветы, которые он всё еще пытался скрыть. — Ой, это мне? Какие красивые... Конхо не сводил глаз с Джиён. Она стояла под светом уличного фонаря, вдыхая аромат принесенных им лилий и возилась с ключами от двери. В этом свете она казалась ему почти прозрачной, неземной, и от осознания, что она больше не принадлежит его мечтам, его взгляд стал невыносимо грустным и отчаянным. Пока замок щелкал, Конхо невольно провалился в прошлое. Перед глазами всплыл тот самый день — их первая встреча. Ему было десять, ей тринадцать. Она только переехала в их район, и он увидел её во дворе. Джиён тогда носила высокий хвост и смеялась громче всех. Для маленького Конхо это было подобно удару молнии: он влюбился мгновенно, быстро и так болезненно, что с того дня другие девочки для него просто перестали существовать. Воспоминания посыпались одно за другим, заставляя сердце сжиматься: Конхо вспомнил, как в средней школе банда старшеклассников прижала его за спортзалом, пытаясь отобрать карманные деньги. Он был щуплым и тихим. Джиён, проходившая мимо, не побоялась влезть в самую гущу. Она загородила его собой, грозно размахивая тяжелым зонтом и обещая вызвать полицию и их родителей. «Еще раз тронете моего Конхо — пожалеете, что родились!» — кричала она. Тогда он впервые почувствовал, что ради этой девушки готов на всё. Он вспомнил, как она часами сидела с ним над учебниками по математике, которую он специально «не понимал», чтобы подольше побыть рядом. Она терпеливо объясняла ему формулы, склонив голову так низко, что её волосы касались его плеча. Конхо тогда не слышал ни слова о синусах и косинусах — он считал её ресницы и запоминал родинку на её шее. Тот случай, когда он сильно заболел перед экзаменами, и Джиён принесла ему домашний суп и термос с чаем, заботливо поправляя ему одеяло. «Выздоравливай скорее, Конхо-я, кто же будет меня смешить?» — сказала она тогда, нежно коснувшись его лба, чтобы проверить температуру. Каждый её добрый жест, каждое ласковое слово «младший брат» наслаивались друг на друга, превращая его привязанность в огромную, тяжелую любовь, которую он нес в себе все эти годы. Он рос, менялся, старался стать выше, сильнее, достойнее её... и всё ради того, чтобы сегодня увидеть на её пальце кольцо от другого мужчины. — Конхо? Ты чего застыл? Заходи, — голос Джиён вырвал его из воспоминаний. Она придержала дверь, пропуская его вперед. В узком коридоре свет ламп был ярче, и теперь кольцо на её левой руке не просто блестело — оно слепило его, выжигая на сетчатке глаз клеймо его поражения. Джиён скинула белую шубку, оставшись в легком платье, и прошла на кухню. — Чай? Или ты голоден? Боже, Конхо, ты такой бледный. Ты точно не заболел по дороге из Пусана? Она подошла к нему и, по привычке, протянула руку, чтобы коснуться его щеки, как делала тысячи раз в детстве. Конхо резко перехватил её запястье, не давая дотронуться до себя. Его дыхание стало тяжелым. — Перестань, — глухо произнес он. — Перестань вести себя так, будто я все еще маленький и словно... ничего не изменилась. — Что? — Джиён растерянно моргнула, глядя на свои пальцы, сжатые в руке Конхо. Её голос был полон недоумения, она всё ещё не понимала, что за тень пробежала между ними. Конхо молчал. Его горло сковал спазм, а в голове пульсировала только одна мысль. Он медленно перевел взгляд на её тонкий палец. Бриллиант в кольце вспыхнул под кухонной лампой, насмешливо отражая свет. Джиён, заметив направление его взгляда, снова просияла. Она высвободила руку, но только для того, чтобы поднять её выше и получше рассмотреть украшение. — А, это… — она не смогла сдержать восторженного вздоха. — Да, как я уже сказала, он мой жених. И именно сегодня… представляешь? Он сделал мне предложение! — Она зажмурилась от счастья, прижав ладони к щекам. — Я до сих пор чувствую себя как в кино. Но радостный лепет Джиён начал стихать, когда она увидела реакцию Конхо. Парень не смотрел ей в глаза. Он стоял неподвижно, склонив голову, и осторожно, кончиком пальца коснулся холодного металла кольца на её руке. Его жест был таким бережным и одновременно таким полным отчаяния, что Джиён стало не по себе. — Ты не говорила, что встречаешься с кем-то… — едва слышно прошептал Конхо. Этот шепот был полон такой немой укоризны, что Джиён виновато замялась. Она начала нервно теребить край своей блузки, пытаясь подобрать слова. — Ну… если честно, я вообще никому не говорила, — она выдавила из себя слабую, виноватую улыбку. — Он мой босс. Мы решили держать всё в секрете до самого конца, понимаешь? Служебный роман, сплетни в офисе… мы не хотели лишнего шума, пока не будем уверены на сто процентов. Конхо наконец поднял на неё глаза. В этом взгляде уже не было того доброго мальчика из Пусана. Там была пустота человека, который только что узнал, что дом, который он строил в своих мечтах десять лет, никогда не существовал. — До самого конца… — повторил он эхом, и его губы горько дрогнули. — Значит, пока я там, в другом городе, считал дни до каникул, чтобы просто увидеть тебя… ты жила совсем другой жизнью? Скрывала его? Джиён сделала шаг назад, её радость окончательно испарилась, сменившись тревогой. — Конхо-я, ты чего? Почему ты так на меня смотришь? Ты должен радоваться за меня, я ведь нашла того самого человека… — Того самого? — Конхо сорвался на резкий, прерывистый выдох, и на его глаза внезапно навернулись слезы. — А как же я, нуна? Тишина на кухне стала невыносимой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Конхо. Его плечи начали мелко дрожать, и первая слеза, тяжелая и горячая, скатилась по щеке. — Нуна... я... — он замолчал, захлебываясь собственным дыханием. — Прости меня, я просто... просто не могу больше. Он закрыл лицо руками, и из его груди вырвался глухой, надломленный всхлип. Джиён, растерянная и испуганная этой внезапной бурей, медленно опустилась на диван рядом с ним. Она никогда не видела его таким. Для неё он всегда был «солнечным мальчиком», вечно улыбающимся и готовым помочь. Она осторожно протянула руку и коснулась его лица, стирая слезы кончиками пальцев — одну за другой. Но когда Джиён хотела убрать руку, Конхо резко перехватил её запястье, не давая отстраниться. Он прижал её ладонь к своей щеке, словно это была единственная нить, удерживающая его над пропастью. — Нуна, я... сколько себя помню, всегда, понимаешь? Всегда испытывал к тебе эти чувства, — он поднял на неё глаза, покрасневшие и влажные, в которых плескалось бесконечное отчаяние. — Я правда, правда пытался это исправить. Пытался забыть, внушить себе, что мы просто друзья... но я не смог. Голос Конхо сорвался на шепот, но он продолжал, выплескивая всё, что годами хранил под замком: — Я думал... я наивно верил, что если я подрасту, если закончу университет в Пусане, если найду отличную работу и стану зарабатывать больше денег... если стану взрослым и сильным, то я смогу тебе наконец понравиться. Не как младший брат, а как мужчина. Я всё это время только об этом и думал... Он снова всхлипнул, пряча взгляд. — Мне очень жаль, что тебе приходится это слушать. Мне так стыдно перед тобой, Джиён-нуна... — Йа, Конхо... — тихо перебила его Джиён. Она снова мягко стерла дорожки слез с его лица, глядя на него с бесконечной нежностью и грустью. — Посмотри на меня. Всё хорошо. Всё нормально. Тебе не должно быть стыдно. Чувства — это нормально, слышишь? Ты ни в чем не виноват. Эти слова, произнесенные её мягким, успокаивающим голосом, стали последней каплей. Конхо не выдержал. Он больше не пытался казаться сильным. С громким, отчаянным рыданием он подался вперед, утыкаясь лицом ей в шею. Джиён крепко обняла его, чувствуя, как его горячие слезы обжигают её кожу. Она медленно гладила его по спине, пока он содрогался от плача, вцепившись в её одежду, как утопающий. В этот момент в этой уютной доме было два мира: один — счастливый мир Джиён с обручальным кольцом и планами на будущее, и другой — разбитый мир Конхо, который он принес к её порогу вместе с увядающими лилиями. Джиён продолжала медленно гладить его по волосам, стараясь перевести всё в мягкую шутку, лишь бы разрядить это невыносимое напряжение. — Конхо-я, я же ворчливая старушка для тебя, — прошептала она с грустной улыбкой. — Я бы замучила тебя своей болтовней о работе и счетах через неделю. Ты бы сам сбежал, сверкая пятками. Но Конхо лишь отчаянно замотал головой, еще сильнее сжимая её в объятиях. Для него она не была «старой» — она была его личным солнцем, вокруг которого вращался весь его мир. — Послушай меня, — Джиён мягко отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — Я уверена, что ты встретишь ту самую. Своего человека, который будет достоин тебя, который будет смотреть на тебя так, как ты заслуживаешь. Ты будешь очень счастлив, Конхо. — Я хочу быть счастливым только с тобой, нуна... — выдохнул он. В порыве боли и безнадежности он подался вперед, пытаясь найти её губы, словно этот поцелуй мог всё исправить, перечеркнуть и кольцо на её пальце, и годы ожидания. Но Джиён среагировала мгновенно. Она мягко, но решительно накрыла его рот ладонью, останавливая этот жест в миллиметре от своего лица. — Конхо, — твердо произнесла она. Это имя, сказанное таким тоном, подействовало как ледяной душ. Он замер, глядя на неё огромными, полными слез щенячьими глазами. В этом взгляде было столько мольбы, что у Джиён на мгновение перехватило дыхание. — Жизнь иногда бывает суровой, — тихо объяснила она, продолжая стирать бесконечные слезы с его щек. — Мы не всегда получаем то, чего отчаянно хотим. У каждого своя судьба, свои дороги... И, к сожалению, наши дороги пересеклись только в одной точке — в нашей дружбе. Это самое дорогое, что у нас есть, Конхо-я. Не разрушай это, пожалуйста. Парень смотрел в её глаза — такие знакомые, такие добрые и такие недосягаемые. Он вздрагивал каждый раз, когда её пальцы касались его кожи. В этом прикосновении было много тепла, но ни капли той страсти, о которой он молил все эти годы. Она любила его. Но она любила его как часть своего детства, как брата, как доброе воспоминание. И это была самая жестокая правда, которую ему когда-либо приходилось принимать. Ночь прошла в тяжелой, вязкой тишине. После пережитого эмоционального взрыва оба чувствовали себя так, будто пробежали марафон: силы иссякли, оставив лишь звон в ушах и пустоту в груди. Джиён постелила Конхо в гостиной, принесла чистое одеяло и еще раз мягко коснулась его плеча, прежде чем уйти к себе. Ей хотелось верить, что сон принесет ему хоть немного облегчения. Но сама она так и не смогла сомкнуть глаз. Она лежала, глядя в потолок, и видела перед собой его заплаканные глаза. Утром, как только первые лучи холодного солнца коснулись окон, Джиён вышла в гостиную. Она ожидала увидеть Конхо, свернувшегося под одеялом, услышать его тихое дыхание... но диван был пуст. Одеяло было аккуратно сложено, подушка взбита, словно здесь никто и не спал. Единственным напоминанием о его присутствии была записка, оставленная на кофейном столике рядом с той самой вазой, в которую Джиён поставила его лилии. Джиён взяла листок бумаги. Почерк был неровным, кое-где буквы расплылись — видимо, он писал это в спешке или снова не сдержал слез. «Нуна, прости меня за вчерашнее. Мне не следовало так приходить и портить твой счастливый день. Я уезжаю в Пусан первым рейсом. Пожалуйста, будь счастлива. Ты этого заслуживаешь больше всех. Береги себя. Твой Конхо». Джиён прижала записку к груди и подошла к окну. Улица была пуста. Конхо ушел тихо, так же, как и жил все эти годы — стараясь не обременять её своими чувствами, пряча свою огромную боль за улыбкой «младшего брата». Она посмотрела на цветы. Белые лилии начали понемногу распускаться, наполняя комнату густым, сладковатым ароматом. Джиён знала, что теперь, каждый раз глядя на эти цветы или слыша его имя, она будет чувствовать легкий укол в сердце. Она не могла дать ему ту любовь, о которой он просил, но она всегда будет хранить в памяти того мальчика, который любил её искреннее всех на свете.