Что такое парламент? Сигареты.

Лазарет. Оторванная рука дёргает за волосы, рвет, путает в клоки. По ноге склизко скользит печень, переваливается и пачкает носки. Кишки гусеницей ползут по кушетке, оставляя за собой след из сока, вытекающего из каждой щели. Глаза. Глаза, рты и кровь. Оглушающей вспышкой ударило по голове, толчком закинуло тело вперёд. Мысли, как заведенные блохи, заскакали, сбивая друг друга и убивая, перебивая, устраивая внутри месиво. В ушах выло собственное дыхание: вдох, выдох, как гром среди неба, пугающий сбивающий мысленных блох. В смерчи они долбили по черепу, размазывались, никаких четких образов — лишь страх. Пронизывающий страх, взявщийся из неоткуда, но полностью охвативший тело. Гудение перешло в высокое, вибрирующее. Стучало по стенкам черепушки. Трясло. Гудение перешло в неслышное, так, что боль чувствовалась везде от высоких частот. Кишки и лёгкие в хороводе — обрезками мелькали кадры перед глазами. Оторванные части тела, пытающиеся расцарпать свое, полное. Голову прожгло. Подбросило. Вой оказался собственным криком. Мягкая реальность, слишком тусклая в ощущениях, чтобы быть реальной. И холодная. По виску стекло, впиталось в па прилипшие к лицу волосы. — Лех? Леха? Он едва смог поднять глаза, разлепить дрожащие веки, сфокусировать взгляд в темноте — черной, не белой, не красной. Перед глазами были не органы, не тараканы — целый человек. Живой. — Живой? Он? Да. А этот? Живой. Вроде живой. Картинка слишком плыла и было мокро. С трудом сомкнув глаза несколько раз, Леша попытался понять, кто сидит перед ним. На ресницах осталась неприятная влага — хотелось утереть, но руки не слушались. Чужая рука на плече ощущалась тепло. Кириллина рука; то был Кирилл, чей взгляд сейчас был только на нем — спокойный, ровный, без паники. В спину дуло морозным воздухом, гудел ветер. Леша оторванно повернул голову, едва не до хруста, чтобы посмотреть — форточка открыта, дым от непотухшей сигареты уходит в окно. Медленно, медленно, медленно, по струйке, вверх.. — Ж-живй, — буркнул он тихо, пытаясь управиться с тяжёлым телом. Язык был неподъемным, руки неподъемными, лишь голова упала на плечо, прижимаясь щекой к чужой ладони. Кирилл чуть поджал губы, но не двинулся. — Кошмары? Леша зажмурился в знак согласия. Взять себя в руки было очень тяжело — и разум, и тело, и даже взгляд. Кирилл покачал головой. Обождал с минуты. — Водички и снотворного? Леша рвано вдохнул, как после истерики, пытаясь выпрямиться. Давно так не развозило. — Двай покурим. Кирилл аккуратно скатил руку с его плечах. И, посидев, сдержанно улыбнулся. — Пойдем. Ватные ноги, тело, пытающее стабилизироваться, иной центр тяжести, громадиной скачущий из сердца в пятки, холодный ветер и чуть слепящие глаза фонари за окном. А после — списка перед носом и чужие пальцы у губ, исчезающие, оставляющие только какие-то жутко вкусные шоколадные сигареты. Дыхание толчками восстаналивалось, поступало внутрь вместе с никотином. Думать об органах было страшно. Организм не успевал привыкнуть — тошнило, качало из стороны в сторону, расслабление было странным, не как всегда. В горле стоял ком, мутило. Будто все те органы из книжек перемешали его собственные. Леша привалился к Кириллину боку, цепляясь за тонкую майку. Тот, с секунды сомневаясь приобнял его. Пальцы дергались, то и дело перемещаясь по предплечью. Леша вновь затянулся полной грудью, ощущая, как ребра давят на кожу, что с ним происходило редко. Выдохнул. Ткнулся лбом в Кирилла — не понял куда, в неразборчивом плывущем мире это было неважно. Главное, что живой и целиком, а не по частям. — Н буду бльше в лазарете ночевать.. — Не надо было на асфальте лежать. Леша неуклюже постучал сигаретой по пепельнице. — Я остал прсто. — А кто нет. Тот обнял его покрепче так, что пришлось прикрыть глаза. Носом и щекой куда-то, но так было лучше. Тепло и холодно. Так и в сон клонит.. и не страшно.