Цена сломанной веры

Вы считаете себя позитивным человеком? Вот и Наруто считал себя таким. Считал — до Четвёртой мировой войны шиноби. До того самого момента, когда реальность с размаху вбила ему правду в череп, сломала кости, вывернула душу и заставила наконец открыть глаза. Ему показали всё дерьмо этого мира — грязное, липкое, гниющее. Всё то, что он так упрямо считал давно законченным, пережитым, побеждённым. Иллюзия. Грёбаная, наивная иллюзия. Он стоял посреди изуродованной земли — пропитанной кровью, потом, смертью и чужими криками. Стоял, не двигаясь, пока каждый шиноби вокруг чувствовал его эмоции, его ярость, его боль, его безумие. Это давило на грудь, резало по нервам, выворачивало нутро. Наруто не знал, какое у него сейчас лицо. Не знал и не хотел знать. В его голове не осталось ни одной мысли, кроме одной. Простой. Чистой. Абсолютной. Убить Убить того, кто сделал это. Убить того, кто посмел сломать, уничтожить, растоптать самое дорогое, что у него было. В сознании Наруто вспыхивали сотни, тысячи, миллионы вариантов убийства — медленных, быстрых, жестоких. Сломать кости. Вырвать глотку. Стереть в пыль. Заставить умолять. Заставить захлёбываться собственной кровью. И все это чувствовали. Каждый человек. Каждый шиноби. Внутри них поднимался глухой, мерзкий отголосок совести — той самой, что давно с сгнила и была похоронена ещё до их рождения. Совести, которую они предпочли забыть. Наруто не мог подобрать слов для того, что происходило внутри него. Ярость смешивалась с отчаянием, ненависть — с любовью, боль — с желанием уничтожить весь этот чёртов мир. И вдруг над полем разнёсся смех. Громкий. Хриплый. Отвратительный. Смех, от которого хотелось ломать зубы и вырывать глотки. — Хахахахаха! — разнёсся голос, режущий уши. — Вот это да… Да ты, реально не знал? Смех стал ещё громче, ещё мерзее. — Ой, не могу… Узумаки, да ты у нас настоящий Хокаге. Прямо как папаша. Такой же слепой. Такой же жалкий. — Обито, заткнись, — процедил Минато, сдерживая ярость. — И что? — ухмыльнулся тот. — Что ты мне сделаешь? Убьёшь ещё раз? Или, как раньше… отправишь на опыты? Он небрежно кивнул в сторону тела, лежащего у ног Наруто. Тела, на которое тот смотрел так, будто всё ещё надеялся. Будто ждал. Будто верил, что это кошмар, что он сейчас очнётся. — Не переходи границы, Обито. Зачем ты здесь? — прохрипел Какаши, едва держась в сознании. — Границы? — усмехнулся тот. — Какаши, ты правда думаешь, что ему известно, что это за слово? Смешно. Пиздец как смешно. — Наруто… — дрожащим голосом сказала Хината. — Как ты?.. Она боялась подойти ближе. Боялась его. Боялась того, что сейчас кипело внутри него. Она чувствовала это сильнее всех — ярость, боль, желание разрушать и убивать. — Я… — Наруто говорил тихо, почти не слышно. — Я не верю… Голос дрогнул. — Я не верю, что он мог так со мной поступить… — Наруто! — закричала Сакура. — Наруто, приди в себя! И ударила. Сильно. По-настоящему. Как раньше. Как в те времена, когда они были командой. Когда они были детьми. Когда не было войны, ненависти и политического дерьма. В одно мгновение его сознание разорвали воспоминания. Смех. Еда. Глупые споры. Дурацкие миссии. Саске — живой. Дышащий. Настоящий. Его Саске Улыбающийся — редко, неохотно. Смотрящий на него своими тёмными, бездонными глазами. И этого оказалось слишком. Наруто медленно опустился на колени. Руки дрожали, тело не слушалось. Он осторожно, почти бережно обнял холодное, мёртвое тело Учихи — холодное, как лёд, как смерть. И сорвался. Он кричал. Рвал горло. Захлёбывался слезами. Рыдал так, будто из него вырывали душу. От его криков у людей сжимались сердца, ломались нервы, подкашивались ноги. Это было невыносимо. Это было больно. Это было слишком Там было горе. Там была любовь. Там была ярость. И что-то ещё — тёмное, дикое, безымянное. Наруто вдруг понял, насколько он был слеп. Как же он, блять, ошибался, думая, что в его жизни уже было достаточно боли. Как же он был наивен. Если бы он понял раньше. Если бы хоть раз задумался, почему Саске был таким. Если бы хоть на минуту попытался понять, а не тащить за собой. Смог бы он предотвратить это? Смог бы спасти? Смог бы хоть немного облегчить его жизнь? Стоя на коленях среди крови и трупов, он тысячу — нет, миллиард раз проклинал себя. За слова. За поступки. За тупую, упрямую веру, что всё как-нибудь само наладится. Вернись он в прошлое — он бы ударил себя. Разбил бы себе лицо. Заставил бы понять. И исправил бы всё.